Главная / История Ислама / Свидание Магомета со своей кормилицей. Раздел добычи. Магомет на могиле своей матери

Свидание Магомета со своей кормилицей. Раздел добычи. Магомет на могиле своей матери

Неприязненные действия в горах. Враждебный лагерь в долине Аутас. Битва в ущелье Хунайн. Взятие неприятельского лагеря. Свидание Магомета со своей кормилицей. Раздел добычи. Магомет на могиле своей матери.

Пока воинственные «апостолы» Магомета распространяли его учение острием меча в долинах, в горах подготовлялась страшная гроза. Чтобы обуздать силу, способную поработить всю Аравию, образовался союз между такифитами, хавазинами, джатсимитами, саадитами и некоторыми другими отважными горными племенами бедуинов. Саадиты, или бен-Саад, о которых уже упоминалось, были те самые пастушеские арабы, среди которых воспитывался Магомет в детстве, когда, по словам предания, ангелом вынуто и очищено было его сердце. Такифиты, стоявшие во главе союза, представляли собой сильное племя, владевшее большим городом, Таифом, с его плодородной территорией. Они были фанатичные идолопоклонники, и в их столице находился знаменитый храм идола-женщины – ал-Лат. Читателю уже известно их недостойное отношение к Магомету, когда тот пытался проповедовать свое учение в Таифе. Они бросали в него на площади камни и в конце концов с издевательством выгнали его за ворота. Опасение мести с его стороны заставило, вероятно, такифитов так энергично приняться за составление союза.

Малек ибн Ауф, глава такифитов, был главным начальником этого союза. Долину Аутас, лежащую между Хонейном и Таифом, он назначил местом сбора и лагеря; кроме того, зная, насколько натура арабов изменчива и как они склонны по малейшему капризу возвращаться домой, он приказал им привезти с собой свои семьи и пожитки. Согласно этому повелению они собрались с разных сторон в количестве четырех тысяч воинов, и с ними же в лагере были толпы женщин и детей и многочисленные стада и табуны.

Средство, придуманное Малек ибн Ауфом, чтоб удержать воинов, не одобрял Дораид, глава джадсимитов. Это был очень старый, столетний воин, худой, как скелет, почти слепой и до того слабый, что его перевозили на носилках, помещенных на спине верблюда. Однако хотя сам он и не мог участвовать в битве, но советы его как опытного воина были драгоценны. Этот ветеран пустыни советовал женщин и детей тотчас же отправить домой, а лагерь освободить от бесполезного переполнения. Совет его не был принят, и долина Аутас продолжала представлять из себя скорее пастушеский привал какого-нибудь племени, чем наскоро набранное войско.

Между тем Магомет, услыхав о надвигающейся грозе и желая предупредить ее, выступил во главе двенадцатитысячного войска, сформированного частью из мекканских беглецов и мединских помощников, частью из степных арабов, которые не все еще приняли его веру.

Предпринимая поход, Магомет надел на себя блестящие латы и шлем и сел на своего любимого мула Далдала. Он редко пользовался ратным конем, так как никогда не принимал живого участия в битвах. Недавние успехи и численное превосходство придавали ему уверенность в легкости победы, так что он вступил в горы, не принимая никаких предосторожностей, и, бросившись вперед на неприятельский лагерь при Ayтacе, очутился в глубине мрачной долины на границе Хонейна. Отряды пробирались беспорядочно по неровному ущелью, каждый выбирая себе дорогу. Вдруг посыпался на них град стрел и камней, уложивших двух или трех воинов мертвыми у ног Магомета и ранивших некоторых других. Оказалось, что Малек с лучшими воинами занял высоты, господствовавшие над этим тесным ущельем, так что каждый утес, каждая пещера были заняты стрелками и пращниками, а некоторые из них спускались вниз, чтобы сразиться в узких проходах.

Охваченные паникой, мусульмане повернули назад и обратились в бегство. Тщетно Магомет призывал их как начальник и взывал к ним как пророк, – каждый думал о своем собственном спасении и о том, как бы выбраться из этой страшной долины.

Все казалось потерянным, и некоторые, недавно и насильно обращенные в ислам, невольно обнаруживали восторг, предполагая, что счастье отвернулось от пророка.

«Клянусь небом! – вскричал Абу Софиан, смотря на бегущих мусульман. – Ничто не остановит их, пока они не добегут до моря».

«А, – воскликнул другой, – настал конец волшебной силе Магомета!»

Третий, лелеявший в глубине души жгучее желание отомстить за смерть своего отца, убитого мусульманами в битве при Ухуде, во время общего смятения убил бы пророка, если бы несколько преданных последователей не окружили и не защитили его. Сам же Магомет, в порыве отчаяния, пришпорил и направил своего мула прямо на неприятеля; но ал-Аббас схватил узду и удержал его от верной смерти, испустив в то же время крик, огласивший все долины. Ал-Аббас отличался необыкновенно сильными легкими и в этот критический момент спас армию. Мусульмане ободрились, услыхав хорошо знакомый голос, и, видя, что их не преследуют, вернулись на поле битвы. Неприятель спустился с высот, и в ущелье произошло кровопролитное сражение. «Огонь запылал!» – воскликнул Магомет с восторгом при виде блеска оружия и сверкания копий. Затем, нагнувшись с седла и взяв полную горсть пыли, он бросил ее в воздух в сторону неприятеля. «Да смутятся лица ваши, да ослепит вас эта пыль!» – воскликнул он. И они ослепли по его слову и бежали в беспорядке, говорят мусульманские писатели, хотя их поражение можно приписать скорее перевесу сил мусульман и воодушевлению, вызванному восклицанием пророка. Малек и такифиты искали убежища в отдаленном городе Таифе, а остальные удалились в лагерь в долине Аутас.

Магомет, оставаясь в долине Хунайн, послал Абу Амира с большими силами атаковать лагерь. Хавазины храбро защищались. Абу Амир был убит, но племянник его, Абу Муса, сделавшись главнокомандующим, одержал полную победу, нанеся большой урон неприятелю. В лагере им достались богатая добыча и много пленных вследствие неразумного распоряжения Малека ибн Ауфа, который, вопреки умному совету ветерана Дораида, загромоздил место стоянки семьями союзников с их пожитками, стадами и табунами.

Здесь, кстати, стоит упомянуть о дальнейшей судьбе Дораида, этого старого воина пустыни. Пока мусульманские отряды, рассеявшись по лагерю, хлопотали о захвате добычи, один молодой сулеймит, Рабиа ибн Рафи, заметил верблюда с носилками на спине и погнался за ним, думая найти на носилках какую-нибудь красавицу. Догнав верблюда и отдернув полог, он увидел старика Дораида, которого можно было принять за скелет. Рассерженный и разочарованный, Paбиa замахнулся на старика мечом, но оружие переломилось. «Твоя мать, – презрительно сказал старик, – дала тебе негодное оружие; ты можешь за моим седлом найти хорошее».

Юноша воспользовался его саблей; но когда он вынимал ее из ножен, Дораид, заметив, что он – сулеймит, воскликнул: «Передай своей матери, что ты убил Дораида ибн Симма, который во время войны оказал покровительство многим женщинам ее племени». Слова эти не произвели на юношу никакого впечатления, и он раскроил череп ветерана его же саблей. Когда Paбиa, вернувшись в Мекку, рассказал своей матери об этом убийстве, та с упреком сказала ему: «Ты действительно убил благодетеля нашего племени. Три женщины из твоей семьи были освобождены из плена Дораидом ибн Симмой».

Абу Амир, вернувшись с победой к Магомету, торжественно выставил добычу, захваченную в лагере, и женщин и детей, забранных им в плен. Одна из пленниц пала к ногам пророка и умоляла его о помиловании, называя себя его молочной сестрой, ал-Шимой, дочерью кормилицы его, Халемы, которая воспитала его в Саадитской долине. Магомет напрасно старался узнать по ее поблекшим чертам блестящую товарку своих детских игр, но она обнажила спину и показала ему рубец на том месте, где он из шалости укусил ее, когда был еще ребенком. Тут уже он, не сомневаясь больше, отнесся к ней ласково и предложил ей или остаться у него под его защитой, или возвратиться домой к родным.

Мусульмане были в недоумении, как им поступить с пленницами. Можно ли жениться на замужних женщинах, не впадая в прелюбодеяние? Откровение Корана разрешило затруднение. «Вы не должны жениться на свободных замужних женщинах, – гласит оно, – пока правая рука ваша не обратила их в рабство». Согласно с этим правилом, все женщины, взятые в плен, могут стать женами тех, кто завладел ими, хотя бы они и были замужние. Победители при Хонейне не замедлили воспользоваться этим правом.

Оставив пленниц и добычу в безопасном месте и под верной охраной, Магомет начал преследовать такифитов, укрывшихся в Таифе. Чувство мести присоединилось к его благочестивому рвению, когда он приблизился к этому идолопоклонническому месту, свидетелю обид и оскорблений, нанесенных ему, и когда он увидел те ворота, из которых был когда-то позорно изгнан. Но стены были слишком крепки, крепость слишком хорошо защищена, чтобы можно было прибегнуть к штурму, так что первое время мусульмане ограничились катапультами, таранами и другими стенобитными орудиями, употребляемыми при осадах, но которых арабы раньше не знали, а теперь приготовляли под руководством Салмана ал-Парси, обращенного перса.

Осажденные отразили, однако, атаку, осыпая осаждающих дротиками и стрелами и обдавая расплавленным железом их щиты из воловьей кожи, под прикрытием которых они приближались к стенам.

Магомет между тем опустошил поля, сады и виноградники и объявил, что все рабы, которым удастся убежать из города, получат свободу. В продолжение двадцати дней он вел безуспешную осаду, каждый день становясь на молитву на полдороге между палатками жен своих, Омм-Салмы и Зайнаб, которым выпал жребий сопровождать его в этом походе. Надежда на успех начала покидать его, и он еще более пал духом, когда увидел сон, который был неблагоприятно истолкован Абу Бакром, искусным снотолкователем. Он намеревался снять осаду, но войско возроптало, и он отдал приказ штурмовать одни из ворот. Противники защищали их с обычным упорством, и убитых было много с обеих сторон; Абу Софиан, храбро сражавшийся при этой осаде, лишился глаза, и мусульмане были окончательно отражены.

После этого Магомет снял осаду, обещав своему войску возобновить со временем штурм и затем отправился к месту, где находилась добыча, захваченная во время недавней схватки. Она состояла, по словам арабских писателей, из двадцати четырех тысяч верблюдов, сорока тысяч овец, четырех тысяч унций серебра и шести тысяч пленных.

К Магомету вскоре явилась депутация от хавазинов с изъявлением покорности их племени и с просьбой возвратить им семьи и имущество. С посланными пришла и Халема, кормилица Магомета, женщина уже очень старая. Воспоминания детства тронули его сердце.

  • Что вам дороже, – спросил он у хавазинов, – семьи ваши или имущество?
  • Семьи, – отвечали они.
  • Что касается меня и ал-Аббаса, – сказал он, – то мы согласны возвратить вам нашу долю пленных, но ведь для этого нужно согласие и других. Приходите ко мне после полуденной молитвы и скажите: «Мы умоляем посланника Божия посоветовать последователям своим возвратить нам жен и детей наших; мы молим также и последователей его ходатайствовать пред ним за нас».

Посланные поступили по его совету. Магомет и Аббас тотчас же отказались от своей доли пленных; примеру их последовали и все остальные, за исключением воинов племен Тамии и Фазара; но Магомет добился и их согласия, обещав им при следующем походе шестую часть пленных.

Таким образом, благодаря Халеме освобождены были все пленные ее племени. Предание передает рассказ, показывающий, как почтительно относился Магомет к этой скромной покровительнице его детства. «Как-то раз сидел я с пророком, – говорит один из его учеников, – как вдруг неожиданно предстала пред ним женщина; он встал и разостлал ей свою одежду для сидения. После ее ухода кто-то сказал мне, что эта женщина кормила грудью пророка».

Магомет отправил теперь гонца к Малеку, который еще оставался в Таифе, с предложением возвратить ему всю добычу, взятую в Хунайне, и подарить, кроме того, сто верблюдов, если он сдастся и примет веру. Это великодушное предложение победило и обратило в веру Малека, который привел под знамя пророка еще несколько союзных племен. Он тотчас же был поставлен во главе их и оказался впоследствии строгим бичом в деле веры для бывших союзников своих, такифитов.

Мусульмане стали опасаться, чтобы Магомет под влиянием этих великодушных побуждений не расточил бы всех богатств, приобретенных после недавних битв; поэтому, столпившись вокруг него, они восстали против принятого дележа добычи и пленных. Но он, укоризненно взглянув на них, сказал: «Разве я был когда-нибудь жаден или поступал когда-нибудь нечестно или незаконно?» Потом, вырвав волос со спины верблюда и возвысив голос, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я никогда из общей добычи ни на волос не брал больше своей пятой части; да и эта пятая часть издерживалась всегда вам же на пользу!»

Затем он разделил добычу по-прежнему: четыре пятых отдал войску, а свою пятую часть разделил между людьми, верность которых ему хотелось удерживать и далее. Союзникам своим, курайшитам, он мало доверял. Может быть, он прослышал, что некоторые из них радовались заранее, предвидя его неудачу; поэтому он теперь старался скрепить союз этот подарками. Абу Софиану он дал сто верблюдов и сорок окков серебра в награду за глаз, потерянный им при штурме таифских ворот. Акрему ибн Абу Джаля и других он также оделил из своей собственной доли соразмерно их заслугам.

Среди недавно обращенных и, таким образом, облагодетельствованных был поэт Аббас ибн Мардас. Он остался недоволен своей долей и излил свое недовольство в сатирических стихах. Слух об этом дошел до Магомета. «Возьмите отсюда этого человека и вырежьте ему язык», – сказал он. Омар, всегда склонный к строгим мерам, готов был исполнить это приказание буквально и немедленно; но другие, лучше знавшие намерение пророка, привели дрожащего Аббаса на площадь, где находился доставшийся в добычу скот, и предложили ему выбрать любых верблюдов по своему вкусу.

«Как! – вскричал он радостно, избавившись от страшной мысли, что его собираются изувечить. – Разве это тот путь, которым пророк хочет заставить мой язык молчать? Клянусь Аллахом, я не возьму ничего!» Магомет довел, однако, до конца свое политичное великодушие и послал ему шестьдесят верблюдов. С этих пор поэт никогда не переставал воспевать щедрость пророка.

Возбуждая таким путем расположение ревностных мекканских прозелитов, Магомет вызвал ропот среди своих мединских помощников. «Смотрите, – говорили они, – как он расточителен по отношению к вероломным курайшитам, тогда как мы, которые оставались верны ему при всех невзгодах, получаем только свою долю! Что такое мы сделали, что нас удаляют на задний план?»

Магомет, узнав об их ропоте, велел созвать их вождей в свою палатку. «Слушайте, мединские граждане, – сказал он, – разве не было между вами распрей и не я ли водворил мир среди вас? Не вы ли заблуждались, и не я ли вывел вас на истинный путь? Не были ли вы бедны, и не я ли обогатил вас?»

Они признали справедливость его слов. «Смотрите теперь, – продолжал он, – я пришел к вам заклейменный именем лжеца, и, несмотря на это, вы уверовали в меня; меня преследовали, и вы защитили меня; я был изгнан, и вы укрыли меня; я был беспомощен, и вы помогли мне. Неужели вы думаете, что я не чувствую этого? Неужели вы можете считать меня неблагодарным? Вы жалуетесь, что я делаю подарки этому народу и не даю ничего вам. Это правда; но я даю им мирские блага, чтобы победить их мирские сердца. Вам же, которые были верны мне, я отдаю самого себя! Они вернутся домой с овцами и верблюдами, вы же вернетесь с пророком Божиим. Клянусь вам именем Того, в Чьих руках душа Магомета, что, если бы весь мир шел по одному пути, а вы по другому, я бы остался с вами! Кого же из вас наградил я больше?»

Помощники при этом воззвании тронуты были до слез. «О пророк Божий! – воскликнули они. – Мы довольны своим жребием!»

Разделив добычу, Магомет вернулся в Мекку не с торжеством ликующего победителя, а в одежде богомольца, чтобы выполнить обряды пилигримства. Исполнив все добросовестно, он назначил Моада ибн Джебала имамом, или первосвященником, для наставления народа в духе мусульманского учения, а начальствование над городом передал в руки Отаба, восемнадцатилетнего юноши; затем он простился с родиной и отправился со своими отрядами обратно в Медину.

Когда он пришел в деревню Абву, где была похоронена его мать, сердце его возжаждало воздать сыновний долг ее памяти, но закон, им же объявленный, запрещал чтить могилы умерших в неверии. Сильно взволнованный, он умолял небо смягчить этот закон. Если в подобного рода случаях и был какой-нибудь обман, то легко согласиться, что это был скорее самообман и что он действительно верил в мнимое указание неба, как и в данном случае, относительно смягчения закона и дозволения посетить могилу. Он залился слезами на этой могиле, при виде которой в нем проснулись самые нежные чувства сыновней привязанности, но слезы были единственной данью, которую ему дозволено было принести. «Я просил позволения у Бога, – с грустью говорил он, – посетить могилу матери, и это было мне разрешено; но не получил я разрешения помолиться на ней!»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *