Главная / История Ислама / Личность и характер Магомета и обзор его пророческой деятельности

Личность и характер Магомета и обзор его пророческой деятельности

Магомет, судя по сведениям, сообщаемым преданиями, исходящими от его современников, был среднего роста, плотно сложен, мускулист, с большими руками и ногами. В юности он обладал необыкновенной силой и крепостью, а к концу жизни проявлял наклонность к тучности. Голову имел большую, прекрасной формы и отлично сидевшую на шее, выступавшей, как колонна, из его полной груди. Лоб у него был широкий и высокий, изборожденный вплоть до бровей жилами, надувавшимися всякий раз, когда он был возбужден или рассержен. Лицо его было продолговатое, выразительное, с резкими чертами; нос орлиный, глаза черные, окаймленные дугообразными, близко сходившимися бровями, рот широкий и выразительный, указывавший на его умение владеть словом; белые зубы, несколько редкие и неправильные; волосы черные, волнистые, ниспадавшие кудрями на плечи; борода длинная и густая.

В обращении он был вообще спокоен и ровен, иногда даже допускал шутки, но обыкновенно он был серьезен и полон достоинства, хотя улыбка его, как уверяют, была обворожительно приятна. Лицо его было более румяно, чем обыкновенно у арабов, и в минуты возбуждения и восторга блистало и сияло, что ученики объясняли сверхъестественным светом пророчества.

Его умственные качества, без сомнения, незаурядные.

Он отличался быстротой соображения, хорошей памятью, живым воображением и гениальным творчеством. Не получив почти никакого образования, он развил и обогатил свой ум тщательными наблюдениями и массой разнообразных познаний относительно различных систем, господствовавших в его время или известных с древности по преданию. Разговор его отличался важностью тона и обилием сентенций, афоризмов и апологий, обычных у арабов; воодушевляясь, Магомет становился красноречивым, причем он обладал звучным, приятным голосом.

В пище он был умерен и даже воздержан, тщательно соблюдая все посты. Он не выносил наружного великолепия, этого предмета тщеславия ограниченных умов; но простота его одежды не была искусственная, а выражала только его действительное пренебрежение к таким пустякам. Одежда его была иногда шерстяная, иногда полосатая бумажная, какую принято ткать в Йемене, и часто на ней встречались заплаты. На голове он носил чалму, по примеру будто бы ангелов, причем чалма обвивалась вокруг головы так, что один конец спускался и висел между плеч, ибо так, по его словам, носили ее и ангелы. Он запрещал чисто шелковые одежды, но дозволял смешанные с бумагой. Точно так же им не допускались красные одеяния и золотые кольца. Сам он имел серебряный перстень, служивший ему печатью. На внутренней стороне перстня, прилегавшей к ладони, вырезаны были слова: «Магомет, посланник Бога». Магомет отличался щепетильностью относительно чистоты и соблюдал частые омовения. В некоторых отношениях он был человек очень чувственный и часто повторял: «В мире есть две вещи, восхищающие меня: женщины и благовония. Они радуют мой взор и придают мне силы быть более ревностным в благоговении». Благодаря чистоплотности и употреблению духов и благовонных масел для смазывания волос получалось, вероятно, то приятное благоухание, которое ученики приписывали врожденному и сверхъестественному свойству его тела. Его слабость к женскому полу имела громадное влияние на все его дела. Уверяют, что в присутствии красивой женщины он постоянно гладил лоб и расправлял волосы, как бы из желания казаться интереснее.

Число его жен неизвестно. Абульфеда, наиболее осторожный из всех арабских историков, ограничивал число их пятнадцатью, хотя некоторые утверждали, что у него было двадцать пять жен. В момент смерти у него оставалось девять жен, и каждая обитала в отдельном здании близ мединской мечети. В оправданиe того, что он имел больше жен, чем дозволял своим последователям, приводят его желание дать своему народу особенное племя пророков. Если таково было действительно его желание, то оно не осуществилось. Из детей одна только Фатима, жена Али, пережила отца, да и та умерла вскоре после его смерти, а из всего ее потомства лишь старший ее сын, Хасан, достиг престола халифов.

В своих отношениях пророк был справедлив и обращался одинаково и с друзьями, и с врагами, и с бедными, и с богатыми, и с сильными, и с слабыми, простой народ любил его за то, что он приветливо принимал каждого и внимательно выслушивал жалобы, с которыми обращались к нему.

Магомет по своей природе был раздражителен, но научился сдерживаться, так что даже в домашней жизни, где царил полный, ничем не сдерживаемый произвол, он был всегда добр и терпелив. «Я служила ему с восьмилетнего возраста, – говорила его служанка Анаса, – и он никогда не бранил меня, хотя нередко мне случалось портить разные вещи».

Теперь невольно возникает вопрос: был ли он тем беспринципным самозванцем, каким его рисуют? Были ли все его видения и откровения сознательным обманом, а вся его система – сплетением лжи? Рассматривая этот вопрос, мы должны помнить, что Магомет неповинен во многих нелепостях, связанных с его именем. Многие из видений и откровений, передаваемых за полученные будто бы им, в действительности поддельны. Все чудеса, приписываемые ему, являются плодом фантазии ревнителей мусульманской веры. Он положительно и неоднократно отрицал все чудеса, кроме Корана, который, в силу его замечательных достоинств и того, каким способом он ниспосылался ему с неба, признавался им за величайшее чудо. И здесь мы должны сделать несколько замечаний относительно этой книги. В то время как ревностные мусульмане и некоторые ученые из числа правоверных приводят доказательства ее божественного происхождения, ссылаясь на неподражаемое превосходство слога и содержания ее, равно как и на безграмотность самого Магомета, менее набожные критики признают ее за хаотическую смесь красот и недостатков, лишенную не только системы, но изобилующую всякого рода неясностями, туманностями, ложными версиями исторических событий и даже прямыми противоречиями. Действительно, Коран в том виде, как он существует теперь, не есть тот Коран, который Магомет передал своим ученикам, а книга, значительно искаженная и со множеством вставок. Откровения, заключающиеся в Коране, получены были в различное время, в разных местах и при разнообразных свидетелях; иногда они записывались секретарями или учениками пророка на пергаменте, на пальмовых листьях или даже на бараньих костях и складывались в ящик, о котором заботилась одна из жен Магомета; иногда же они даже просто запоминались слушателями его. Никто, по-видимому, при жизни его не позаботился соединить их в стройную систему, и даже после его смерти они долго сохранялись в виде разрозненных отрывков в изменчивой памяти его последователей. Только после его смерти Абу Бакр через некоторое время решился собрать и соединить их. Дело это поручено было Зайд ибн Табету, одному из бывших секретарей Магомета. Зайду утверждал, что знает многие части Корана наизусть, записывая их со слов пророка; другие он собирал из разных рук в виде отрывков, записанных на память тем путем, о котором мы выше говорили, и, наконец, немало пришлось ему заимствовать и у различных учеников, утверждавших, что они слышали передаваемое из уст самого пророка. Разнообразные частицы, таким образом собранные, записывались без разбора, без хронологического порядка и без всякой системы и составили том, который во время халифства Абу Бакра переписывался различными руками, причем многие копии с него, выдаваемые за подлинники, пускались в ход и распространялись по магометанским городам. В эти копии вскоре вошло так много ошибок, искажений и противоречий, что Осман, третий халиф, собрал различные рукописи и, составив названный им подлинным Коран, велел уничтожить все остальные.

Эти факты могут дать довольно ясное понятие о причине тех повторений, нелепостей и противоречий, которые действительно находятся в этой странной книге. Магомет, как справедливо было замечено, мог сообщать одни и те же наставления и поучительные рассказы в разное время различным людям и даже разными словами; или многие лица могли слушать его одновременно и придавать разное значение его словам, передавать все слышанное иначе, записывая их по-своему, соответственно степени своего понимания и своей памяти. Многие его рассказы об откровениях предшествовавших ему пророков, живших в отдаленные времена, могли быть приняты за его личные откровения. Даже есть указания на то, что Абу Бакр в первые годы своего халифства счел нужным из политических видов подправить некоторые места в Коране ради того, чтоб иметь возможность опираться на него в затруднительных случаях и тем утвердить господство ислама. О том, какие добавления и искажения могли быть сделаны другими, менее стеснявшимися личностями после смерти пророка, можно судить по тем смелым вольностям, которые допустил Абдаллах ибн Саад, один из секретарей Магомета, еще при жизни его.

Из всех этих данных очевидно, что даже письменные воспоминания о Магомете полны извращений, а записанные по преданию нередко являются выдумками. Этим, бесспорно, увеличивается трудность ясно и справедливо разрешить вопрос об истинном характере пророка и образе его действий. История его, по-видимому, распадается на два резких периода. В течение первого периода, вплоть до середины его жизни, мы не можем даже придумать достаточно сильного мотива для того бессмысленного и изумительного обмана, в котором его стараются обвинить. В самом деле, какие личные выгоды могли руководить им? Жажда богатства? Но, благодаря его женитьбе на Хадидже, он уже был достаточно богат, и в течение многих лет, предшествовавших его мнимым видениям, он не проявлял никакого желания увеличить свои средства. Желание известности? Но он уже пользовался известностью в родном городе как человек выдающегося ума и честности, принадлежа к знаменитому племени курайшитов и даже к самой почетной ветви этого племени. Стремление к власти? Место охранителя Каабы и сопряженная с ним власть правителя священного города в течение многих поколений принадлежали членам его рода, а его положение и условия давали ему полное право с уверенностью рассчитывать на этот выдающийся пост. Стремясь упразднить ту веру, в которой он воспитывался, Магомет тем самым подрывал в самом корне все эти преимущества. Прежняя вера служила источником богатства и знатности его семьи. Нападать на нее значило вызвать против себя ненависть родственников, негодование своих сограждан и ужас и ненависть соотечественников, поклонявшихся Каабе.

Были ли какие-нибудь блестящие внешние выгоды, которые могли бы в начале пророческой деятельности вознаградить за все жертвы и пленить Магомета? Нет, наоборот: деятельность его началась с сомнения и втайне. В течение многих лет она не сопровождалась никаким материальным успехом. По мере того как учение становилось известно и пророк возвещал о своих откровениях, он все больше становился предметом насмешек, злобы, клеветы и, наконец, упорных преследований, разоривших его и его друзей, заставивших некоторых членов его семьи и многих его последователей искать убежище в чужих странах. В силу чего упорствовал бы он столько лет в обмане, подрывавшем все его земные блага, и притом в такой период жизни, когда уже было слишком поздно надеяться на возможность восстановить их снова?

За отсутствием достаточных эгоистических или материальных побудительных причин мы вынуждены дать иное объяснение его поведению за этот наиболее загадочный период его жизни, что мы отчасти и пытались сделать в начале нашей книги, где мы показали, что его восторженный и мечтательный дух под влиянием уединения, поста, молитвы, созерцательной жизни доведен был телесным недугом до состояния временного исступления, при котором он принимал игру своего воображения за небесные откровения, возвещая себя пророком Всевышнего. Мы можем предположить только одно: что в это время он впадал в самообман и сам верил в действительность своих снов или видений, верил тем более, что все его сомнения развивались ревностной и безусловно верившей ему Хадиджей и ученым и ловким Баракой.

Убедившись в своей Божественной миссии – идти и проповедовать свою веру, он соответственно этому объяснял и все свои последующие сны и представления; все это он считал за указание Божественной воли, различными путями проявлявшейся ему как пророку. Мы находим его постоянно подверженным припадкам столбняка или экстаза при малейшем возбуждении или волнении, когда он легко мог воображать себя в общении с Богом, и действительно после таких припадков почти всегда следовали его откровения.

Общий характер его поведения вплоть до бегства из Мекки ясно обнаруживает энтузиаста, действующего под влиянием некоторой умственной иллюзии; он глубоко убежден был в том, что он – Божественный посланник, на которого возложена задача религиозного преобразования; и яркий путь, который его восторженный дух пробивал сквозь путаницу противоположных верований и диких преданий, не лишен поражающего величия; это был путь к чистому и духовному поклонению единому истинному Богу взамен слепого идолопоклонства его детства.

Все части Корана, объявленные им за это время, даже в том несвязном виде, в каком они дошли до нас, пройдя через различные руки, когда их первоначальная красота была, несомненно, омрачена, отличаются, однако, чистым и возвышенным характером, и от них веет если не религиозным, то поэтическим вдохновением. Они указывают на то, что он многое черпал из живых источников христианства, и, если ему не удалось усвоить их во всей безукоризненной чистоте, то это потому только, что он заимствовал эту живую воду из надтреснутых цистерн и нечистых потоков, замутненных теми, которые должны были охранять их. Вера, проповедуемая им, была все-таки чище исповедуемой многими мнимыми христианами Аравии, и его жизнь в это время соответствовала правилам его учения.

Таков наш взгляд на Магомета и на его жизнь в течение первой половины его деятельности, когда он терпел преследования и всякие невзгоды в Мекке. Но резкая перемена, как мы показали в предыдущих главах, произошла в нем после бегства в Медину, когда вместо убежища и защиты, которых он только и искал и на которые и мог только рассчитывать, он встретил неожиданно почитание, подобающее пророку, слепое повиновение как властелину и очутился во главе могущественной, всевозрастающей и воинственной толпы последователей. С этого момента мирские страсти и мирские цели слишком часто являются побудительными причинами его деятельности вместо того мечтательного энтузиазма, который, хотя и ложный, придавал, однако, теплоту набожности его более ранней деятельности. Старое учение о долготерпении, о прощении и страдании внезапно отбрасывается в сторону. Он становится мстителен к тем, которые гнали его, и проявляет жажду честолюбия и власти. Его учение, наставления и поведение носят на себе следы противоречий, и весь строй его деятельности отличается непоследовательностью и неустойчивостью. Начиная с этого времени его откровения так преднамеренны и так часто приноровлены к известным обстоятельствам, что мы невольно начинаем сомневаться в его искренности, а равно и в том, что он сам мог оставаться при прежнем заблуждении относительно их. Но нужно, однако, помнить, что записанные откровения, как мы показали, могли не всегда быть точны. То, что он высказывал от себя, могло часто передаваться как воля Бога. Нередко также он мог принимать свои личные желания за Божественные внушения и, считая себя посланным распространять истинную веру, мог, как мы уже выше говорили, принимать все направленное к этой цели за продолжающиеся Божественные внушения.

Мы отнюдь не считаем Магомета грубым и нечестивым обманщиком, каким многие рисуют его; но точно так же мы не можем признать справедливость мнения, в силу которого приписывают ему широкие замыслы и глубоко обдуманные планы всеобщего завоевания. Он, бесспорно, был человек гениальный, обладавший сильной творческой фантазией, но нам кажется, что он в значительной степени действовал под влиянием минутных порывов и очень сильно подчинялся обстоятельствам. Его планы возникали по мере его успехов, а не наоборот: не успехи его являлись результатом его планов. Ему было сорок лет, когда он впервые возвестил свое учение. Затем он медлил год за годом, не проповедуя его никому, кроме членов своей семьи. Когда он бежал из Мекки, прошло уже тринадцать лет со времени возвещения его миссии, и из богатого купца он превратился в разоренного изгнанника. Явившись в Медину, он и не мечтал об ожидавшей его мирской власти, а единственно желал только построить скромную мечеть, где мог бы проповедовать, и надеялся, что ему безнаказанно позволят это делать. Когда власть внезапно очутилась в его руках, он некоторое время пользовался ею для жалких набегов и местных раздоров. Его военные планы разрастались вместе с увеличением его средств, но их отнюдь нельзя считать искусными, а часто даже и успешными. Они не отличаются ни смелостью замысла, ни определенностью исполнения, но часто изменяются сообразно с мнениями воинственных вождей, приближенных к нему, а иногда даже и с внушениями людей ограниченных, нередко ложно направлявших его. Если бы он действительно с самого начала лелеял мысль соединить все разрозненные и враждующие племена Аравии в одну нацию с помощью «братства веры» с целью выполнения плана внешнего завоевания, он был бы одним из первых военных гениев; но мысль о широких завоеваниях, по-видимому, возникла у него впоследствии, как результат его успеха. С того момента как он возвестил «религию меча» и вызвал в хищных арабах страсть к внешним грабежам, с этого момента он ринулся на путь завоеваний, который с непреодолимой стремительностью увлекал его все дальше и дальше. Фанатическое рвение, внушенное им своим последователям, значительно больше содействовало успеху, чем его военные знания; вера в его учение о предопределении вызывала победы, вопреки всевозможным военным расчетам. При его первых нерешительных шагах в роли пророка он встретил поддержку в искусных советах своего ученого оракула Бараки, а в деле завоеваний он имел при себе Омара, Халида и других пылких воинов, которые толкали его и помогали ему направлять грозную силу, пробужденную им к деятельности. И однако же при всей их помощи ему приходилось иногда ссылаться на свою сверхъестественную силу пророка, и при этом, может быть, прибегать и к обману, оправдывая себя тем, что этим средством достигается благочестивая цель.

Его военные победы не породили в нем ни гордости, ни тщеславия, как это неизбежно случилось бы, если бы он руководился эгоистическими целями. В период своего величайшего могущества он сохранил ту же простоту манер и внешности, как и в дни, когда ему приходилось испытывать всевозможные превратности судьбы. Он чуждался царских почестей, ему не нравилось даже, когда, входя к нему, ктонибудь выражал необычайные знаки уважения. Если он и жаждал всемирного господства, то господства веры; что же касается временной власти, возраставшей в его руках, то он пользовался ею без всякого тщеславия и не употребил ни малейшего усилия, чтоб сделать ее наследственной в своей семье.

Богатства, сыпавшиеся на него в виде военной дани и добычи, употреблялись на дела, содействовавшие победе веры, и на помощь бедным его последователям, причем часто его личная касса бывала истощена до последней монеты. Омар ибн ал-Харет утверждает, что у Магомета после смерти не осталось ни одного золотого динария, ни одной серебряной драхмы, ни одного раба или рабыни, а только его седой мул Далдал, его оружие и земля, которые он завещал своим женам, детям и бедным. «Аллах, – говорит один арабский писатель, – предоставил ему ключи от всех богатств земных, но он отказался принять их».

Это полное самоотречение в связи с его видимой набожностью, пролегающее через все разнообразные фазы даже того периода его жизни, когда судьба благоприятствовала ему, затрудняло правильную оценку характера Магомета. Сколько бы земной примеси ни обнаруживалось в нем после того, как мирская власть досталась ему в руки, ранние влечения его духа всегда сказывались и возносили его над всем земным. Молитва, эта жизненная религиозная обязанность, предписываемая исламом, и это вернейшее средство хранить чистоту души, была строго соблюдаема Магометом. Упование на Бога служило утешением и поддержкой ему во дни невзгод и испытаний. На благость Божию, как уверяют, он возлагал все свои надежды достигнуть небесного блаженства. Аиша передает, что однажды она спросила его: «О пророк, разве никто не входит в рай, как только по милосердию Божию?» – «Никто, никто, никто», – отвечал он, повторяя эти слова задумчиво и с особенным ударением. «А ты, пророк, неужели и ты войдешь в рай, только если Бог смилуется над тобой?» Тогда Магомет, положив себе руку на голову, с особенной торжественностью произнес три раза: «И я не войду в рай, если Бог

не осенит меня Своим милосердием!»

Когда Магомет неотступно оставался при смертном одре своего ребенка, своего сына Ибрагима, при самом сильном огорчении, покорность воле Божией сказывалась во всем, и надежда на то, что он сам скоро свидится с сыном в раю, служила ему утешением. Провожая его останки, он, перед страшным зрелищем могилы, призывал его дух твердо держаться основ правоверия, веры в единого Бога и в его миссию как пророка. Даже последние минуты жизни Магомета, когда никакие мирские заботы не могли уже руководить им и побуждать его к дальнейшему обману, дышали тем же религиозным благочестием и той же верой его в свое апостольское посланничество.

Последние слова, дрожавшие в его устах, выражали надежду скоро войти в блаженную обитель пророков, предшествовавших ему.

Трудно примирить такое постоянное пламенное благочестие с упорной системой богохульства и самозванства, как и согласовать чистые, возвышенные и полные милосердия наставления, встречающиеся в Коране, с душою, искушаемой неблагородными страстями и преданной низким, земным интересам. И нам кажется, что удовлетворительно разрешить загадочность его характера и поступков можно только предположив, что умственные галлюцинации, поразившие его восторженный дух в период религиозных экстазов в пещере горы Хира, продолжали более или менее сильно ослеплять его до самого конца земного поприща и что он и умер с ложной уверенностью в своей пророческой миссии.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *