Мораль и религия

Величайшим моральным авторитетом в начале XIX в. остается Иеремия Бентам. К его мнению прислушиваются коронованные особы. Так, русский император Александр I предписывал созданной им комиссии по законодательству во всех спорных случаях советоваться с англичанином. А мадам де Сталь была просто уверена в том, что время, в которое ей довелось жить, потомки назовут не веком Бонапарта, а веком Бентама.

Известно, что в новое время средневековой христианской морали и рыцарской этике был противопоставлен идеал человека, который всем обязан самому себе, своему труду, личным заслугам, человека, который стремится к земному благополучию, а не мечтает о лучшем месте в мире ином, измеряет добродетель не самоотречением, а пользой. В XIX в. данные ценности сохраняют свою привлекательность в буржуазной среде. Но в связи с тем, что буржуазная активность теперь обретает новые формы, появляется и новый буржуа. В отличие от старого бережливого, ограничивающего свои потребности, не благоволившего к техническим новшествам, заботившегося о качестве товара, осуждавшего заманивание клиента рекламой и более низкими ценами, — новый буржуа маниакально поглощен предприятием и приносимыми им прибылями, мало озабочен качеством производимого товара. Перестают цениться бережливость и умеренность, чаще всего буржуа предпочитает ни в чем себе не отказывать и жить в роскоши. В жестокой конкуренции для него все средства хороши — от рекламы до прямого подлога. Наконец, если в предшествующие исторические эпохи буржуа гордился своей принадлежностью к трудовому третьему сословию, то теперь он стремится обрести различные титулы (титул лорда получил Дизраэли, титулы баронов — Крупп и Сименс и т. д.). Означает ли это, что исчезают традиционные буржуазные добродетели? Нет, но они как бы объективируются и с отдельного человека переносятся на предприятие. Теперь фирма должна быть их воплощением, т. е. быть солидной, кредитоспособной и т. д.

В течение века происходят существенные изменения в этикете, который становится не только более демократичным, но и более утилитарным. Еще якобинцы пытались пересмотреть этикетные нормы. Так, они предпочитали обращение на ты обращению на вы, предписывали снимать головной убор лишь на публичных выступлениях. От этих этикетных норм класса, идущего к власти, отличается этикет победившей буржуазии. В его основе — этикетные формы регуляции дистанции между свободными партнерами купли-продажи. Тот факт, что продавец товара полностью зависит от покупателя («покупатель — король рынка»), находит отражение в необходимости однонаправленного соблюдения этикетных норм — это продавец товара должен быть вежливым, обходительным и т. д., что совершенно не требуется покупателю. Коммерческая установка пронизывает и отношения равноправных партнеров, когда внимание оказывают лишь тем, кто полезен. Даже непроизводственная сфера пронизана этими установками. М. Оссовская подметила, что даже приглашения на званые вечера с указанием часа прибытия и времени убытия гостей напоминают собой торговые контракты. Налицо, таким образом, инструментальное, утилитарное использование человека через этикет.

Происходящие в моральной сфере изменения явились отражением дальнейшего упрочения принципов утилитаризма в западном мышлении. Г. Спенсер (1820—1903) в своей книге «Основания этики» доказывал, что мораль изначально основана на принципе пользы и, будучи переваренной клетками мозга и переданной по наследству, она превращается в механизм, обслуживающий сложно-организованное общество. При этом утилитаризм не считает для себя обязательными требования гуманизма и потому зачастую прогресс осуществляется ценою свободы и счастья отдельных людей. По сути те же принципы нашли свое отражение и в марксизме, где вера в прогресс уже совершенно освободилась от этических норм и стала механической. Место нравственности было определено в надстройке, всегда зависимой от социально-экономических изменений и классовых интересов.

Всеобщее притупление нравственного чувства и в известной степени — падение нравственных ценностей было связано не только с распространением философского и социологического имморализма, влияющего на достаточно ограниченный круг людей, но в гораздо большей степени — с изменением места и роли христианской религии и церкви в европейском обществе. Процесс «расколдовывания мира», неуклонно идущий в культуре, начиная с эпохи Возрождения, приходит к своему логическому завершению.

Чисто внешне мало что изменилось: люди ходили в церковь, молились. В религиозном духе воспитывали своих детей. Церковь увеличивала число прихожан, богословы истолковывали Священное писание применительно к изменившимся реалиям современного мира. Однако из общественного сознания уходит то, что составляет суть любой религии — вера в сверхъестественное. Научная революция заставила усомниться в христианской версии происхождения мира, его существовании как воплощении Божественного промысла, в чудесах непорочного зачатия, физического воскресения из мертвых, и т. д. и т. п. Христианская вера в Бога, проявляющего свою волю через откровение и благодать, оказалась совершенно несовместимой с картиной мира, создаваемой наукой. После знаменитого оксфордского дебата, состоявшегося в 1860 г. между епископом Уилберфорсом и ближайшим последователем Ч. Дарвина Т. Г. Гексли, ставшего знаковой победой дарвинизма, наука добилась полной независимости от религии.

Эволюционная теория Дарвина показала возможность более правдоподобного объяснения мироустройства принципами естественного отбора, наследственности и изменчивости, нежели рассуждениями ньютоновской науки о Верховном зодчем и Правителе. Она дискредитировала библейские представления о сотворении мира и человека, показав, что он не только не сотворен по образу и подобию Бога, но и является биологическим потомком человекообразных приматов. 3. Фрейд пошел еще дальше, доказав, что сам Бог (идея Бога) — плод страха, слабости человека, объективация бессознательных человеческих мечтаний о могуществе, власти, стремлений к защите и покровительству. Маркс, назвав религию «вздохом угнетенной твари», связал ее с интересами классовой борьбы. Внесла свою лепту в расшатывание христианского миро-, воззрения и историческая наука. Критическое изучение библейских текстов привело к переоценке их богоданно-сти и исторической подлинности. Затем появились критические исследования самой истории христианской церкви, в результате которых была доказана ее далеко не всегда прогрессивная и гуманная природа.

Монолитное здание христианской церкви, давшее трещину под напором деятельности Лютера, пошатнувшееся во время антиклерикальной «Бури и натиска» эпохи Просвещения, было подвергнуто новым испытаниям. В ряде стран (Франция, Бельгия, Германия) после 1830 г. возникли движения за «национальную католическую церковь», что грозило новой Реформацией. Протестантизм, отказавшись от монолитных форм католичества, распался на множество сект, что не способствовало усилению его позиций. К тому же длительная борьба за свободу совести и религиозный плюрализм приводила к тому, что религиозная терпимость постепенно перерождалась в религиозное безразличие. Необходимо добавить, что и полная поглощенность материальным прогрессом оставляла весьма мало места для духовных ценностей. Религия зачастую сводится лишь к соблюдению обрядов, в чем видится некий символ цивилизованности общества.

Введение обязательного светского образования детей, запрет на деятельность ордена иезуитов, лишение права надзора духовенства за начальными школами, права преподавания, политической агитации, введение гражданской регистрации брака, рождения и смерти и т. д. — все это существенно ослабляло позиции церкви и приводило к падению ее роли в общественной жизни. В такой ситуации церковь предпринимает отчаянные попытки вернуть утраченные позиции, повернувшись лицом к жизни. Папская энциклика 1881 г., выдвинув на первый план проблемы веротерпимости и «классового мира», потребовала от духовенства, чтобы оно «шло в народ». Ответом было широкое развитие миссионерской деятельности (в 1865 г. возникает Армия Спасения), возникновение католических профсоюзов, которые должны были способствовать созданию более благоприятных условий труда для рабочих-католиков.

Таким образом, в XIX в. кризис христианской космологии, организации перерастает в кризис всего христианского мировоззрения, морали. Общественное сознание неуклонно движется от лапласовского «Яне нуждаюсь в этой гипотезе» (гипотезе Бога) к ницшеанскому «Бог умер, это мы его умертвили». Для Ницше «смерть Бога» означала не просто признание религии обманом, но и отказ от всех ценностей христианской культуры, отрицающих жизнь человека как природного существа.

О L-BRO Administrator

Администратори сомона.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.