Земной шар глазами геополитика

Предмет геополитики

Как и всякое сложное понятие, термин «геополитика» имеет достаточно размытый семантический спектр[3]. Р. Челлен, один из создателей этой дисциплины и автор самого термина, предложил во время Первой Мировой войны учение о государстве, как о стремящемся к расширению квазиорганизме, для которого роль биологических законов играют географические императивы, трактовал геополитику как позитивистскую науку. Для А. Мэхена она была скорее философией истории и во вторую очередь инструментом, позволяющим посредством далеко не очевидных аналогий убедить «сильных мира сего» в необходимости создания мощных американских военно-морских сил. Его работы сыграли значительную роль в формировании политической доктрины Теодора Рузвельта, столь блистательно осуществленной другим великим Рузвельтом — Франклином, и послужили поводом, если не причиной постройки знаменитого «белого флота».

К. Хаусхофер внес в геополитику трансцендентную составляющую и в значительной степени скомпрометировал изобретенную Р. Челленом научную дисциплину. Необходимо учитывать, однако, что перед К. Хаусхофером стояла сложная и едва ли разрешимая в научной парадигме задача: построить действенную философию, пригодную для возрождения германской нации и германского государства. Ему приходилось рассматривать геополитику в деятельном залоге, и трудно отрицать, что он добился значительных результатов, хотя и весьма неоднозначных этически[4].

Во Второй Мировой войне лишь США могли позволить себе роскошь геополитического планирования. Этому способствовала не только географическая удаленность страны от основных очагов конфликта, но и стратегическая беспомощность остальных субъектов войны, прежде всего Германии (см. далее).

В начале 1960-х годов Соединенные Штаты оказались перед необходимостью подвести окончательные итоги Второй Мировой войны и оценить результативность послевоенной системы экономико-политического регулирования, известной как «план Маршалла». Требовалось также наметить основные контуры стратегии США в развернувшемся противоборстве с СССР, поскольку апокалипсическая «Доктрина гарантированного взаимного уничтожения», принятая правительством Д. Эйзенхауэра, не имела никакого позитивного содержания.

Именно в этот период формируется американская геополитическая школа; к концу десятилетия обретут власть и влияние такие ее представители, как А. Шлезингер и Г. Киссинджер, несколько позднее — 3. Бжезинский. Американская школа прославила геополитику, но она же и профанировала ее, сначала редуцировав философское учение до научной дисциплины, а затем низведя науку к статусу политической доктрины. Весьма ярко это проявилось в нашумевших работах С. Хантингтона.

Теоретической базой построений С. Хантингтона является концепция «культурно-исторических типов», предложенная Н. Данилевским, и модель взаимодействия цивилизаций, разработанная А. Тойнби [Тойнби, 1995]. Однако ни Н. Данилевскому, ни А. Тойнби, ни даже К. Хаусхоферу не пришло бы в голову проводить границы между цивилизациями, сообразуясь с сиюминутной политической конъюнктурой.

Во всяком случае, американская школа придала термину «геополитика» технологическое, а может быть, и политтехнологическое измерение.

В этой же парадигме, но столетием раньше, когда этого термина не существовало даже в проекте, работали специалисты российского и германского генеральных штабов. Для Д. Милютина и А. Снесарева, для старшего X. Мольтке и А. Шлиффена геополитика была военной статистикой, то есть синтезом физической и экономической географии. Достойно сожаления, но с конца 1920-х годов военные геополитические исследования оказались — по различным причинам — свернутыми, хотя в «Меморандуме Л. Бека»[5], например, можно проследить известное влияние «географической школы».

Современные источники рассматривают геополитику как науку, предметом исследования которой является взаимодействие и взаимное соотношение географических пространств, а основным методом — системный анализ пространственного положения географических факторов [Морозов, http:// slavmir.ruweb.info]. Такое определение, однако, избыточно конкретно, тем более что география, будучи традиционным школьным предметом, воспринимается, как правило, достаточно узко.

В этой книге мы будем понимать под геополитикой триединство науки, технологии, порожденной этой наукой, и трансценденции, обусловливающей эту науку. С сугубо формальной точки зрения геополитика изучает (трактует) физико-географическую, экономико-географическую, расово-антропологическую, культурно-конфессиональную, семантическую и, наконец, цивилизационную обусловленность динамики международных отношений, мировой торговли, глобальной онтологии человечества.

Практически же геополитика — это теория позиционной игры на мировой шахматной доске.

Понимая геополитику как превращенную (деятельную) форму географии, мы приходим к необходимости рассмотреть под этим углом зрения мировую шахматную доску, выделив ее центральные поля, вертикали, горизонтали, диагонали, обозначив априори сильные пункты «позиции» и ее потенциальные слабости.

Сразу же отметим, что современное прочтение дискурса геополитики подразумевает исследование не только географических, но и любых иных пространственных отношений. Во второй половине XX столетия коммуникативные линии начали отрываться от поверхности земного шара, проникая в околоземный космос и виртуальные миры. Современная геополитика опирается на представление об обобщенной географии, как об описании Земли вместе с присоединенными ею пространствами. Необходимо вместе с тем учитывать, что виртуальность текущих цивилизаций все еще пренебрежимо мала по сравнению с их материальностью, поэтому традиционные географические императивы сохраняют ведущую роль в системе геополитических обусловленностей.

Океаны и материки

Первый же взгляд на глобус позволяет определить важнейшую геополитическую константу, а именно соотношение воды и суши на земном шаре (см. карту 1). В том обстоятельстве, что 70,8% поверхности нашей планеты занимает океан, уже заключается «влияние морской силы на историю». Априори, то есть при прочих равных, стратегия, оперирующая морем, будет эффективнее сухопутной в 2,4 раза[6].

Преимущество владения морем может быть реализовано в сугубо экономической области, иначе говоря, на мировой шахматной доске оно простыми способами превращается в материал. Английский пират эпохи Елизаветы I Рели писал: «Тот, кто владеет морем, владеет мировой торговлей. А кто владеет мировой торговлей, владеет богатствами земли и ею самой». Иначе говоря, держава, преобладающая на море, всегда может вынудить своего континентального противника сражаться против ресурсов всего мира. Это было убедительно продемонстрировано Франции при Людовике XIV и Наполеоне, Германии при Вильгельме II и Гитлере, России при Николае I, Советскому Союзу в годы «холодной войны».

Господство на море есть также важнейшая форма преимущества в пространстве. Почти всегда сторона, владеющая морем, может построить коммуникационные линии под ту или иную конкретную тактическую задачу, обеспечив развертывание и снабжение войск в любой области любого театра военных действий (а при необходимости — быструю эвакуацию этих войск).

Наконец, господство на море позволяет выигрывать любое количество темпов в счетной игре. В эпоху парусного флота это преимущество было разительным: при легком бризе суточный пробег транспортного корабля составлял более 300 километров, тогда как дневной переход сухопутной армии редко превышал 30 километров. Изобретение железных дорог изменило ситуацию, но не кардинально[7].

С геополитической точки зрения особое значение имеют водные пространства, разделяющие/соединяющие наиболее развитые в экономическом и военном отношении страны.

Исторически первым таким пространством было Средиземное море. Даже сегодня его геополитическое значение соответствует центральным полям обычной шахматной доски: исход Первой и Второй мировых войн в значительной мере был предопределен преобладанием союзников в центре.

В течение трех тысячелетий борьбы за Средиземное море ценность отдельных его пунктов менялась в зависимости от уровня развития техники, но неизменно особое оперативное напряжение возникало вокруг четырех критических областей: Гибралтарского пролива, Суэцкого перешейка, Туниса (Карфагена) и, наконец, острова Сицилия, оперативного центра региона[8].

Карта 1. Геополитическая карта мира

В эпоху Реформации резко возросло значение Северного моря и соответствующей группы проливов: Большой и Малый Бельт, Тэ-Хол, Пентленд-Ферт, Ла-Манш. В течение четырех столетий после разгрома «непобедимой армады» Англии удавалось удерживать эти жизненно важные для нее ключевые позиции. В этот период геополитические ориентиры Великобритании были очень просты:

• безусловное господство в Северном море;

• оспаривание контроля над Средиземным морем у любой континентальной державы (для чего в обязательном порядке сохранять за собой Гибралтар, а после 1869 года и Суэц);

• развитие колониальной системы и мировой океанской торговли.

Последнее привело к тому, что с начала XIX века статус «средиземного моря» переходит к Атлантическому океану, ставшему столетием позже главной оперативной магистралью мировой шахматной доски, ее открытой вертикалью.

Поскольку борьба за Атлантику развернулась уже в эпоху пара и электричества, особую ценность обрели крупные порты (прежде всего Лондон и Нью-Йорк), что отнюдь не обесценило «критические» острова и островные группы: Исландию, Вест-Индию и Азоры[9].

Бурное развитие стран Азиатско-Тихоокеанского региона и перенос «камбийной» зоны экономики США с Восточного на Западное побережье страны обусловливают ожесточенную борьбу за Тихий океан, оказавшийся последним «Средиземноморьем» индустриальной цивилизации. В связи с огромными размерами этого океана и слабой заселенностью его территорий эта борьба далеко еще не закончена, и соответствующая вертикаль мировой шахматной доски остается в лучшем случае полуоткрытой[10]. И, конечно, почти полностью геополитически закрыты, невзирая на современные ледоколы и атомный подводный флот, покрытые льдом полярные моря.

Если Океан представляет собой мировое пространство коммуникации, то производство, в том числе демографическое, носит почти исключительно континентальный характер. Геополитический потенциал (материал) лишь перераспределяется на морских просторах. Создается он на материках.

Геополитический чертеж земного шара несколько отличается от географической карты.

Прежде всего Антарктида, где пока нет ни постоянного населения, ни промышленности, на этом чертеже вообще отсутствует. Это в значительной степени относится и к Африке. Далее, граница между Азией и Австралией проходит не по побережью Зеленого континента и даже не по зоогеографической линии Уоллеса. Сложнейшее переплетение островов и морей в районе Зондского и Соломонова архипелагов издавна выделяется геополитиками в самостоятельную геополитическую общность — Австралазию. Несколько неожиданным может показаться то обстоятельство, что к Австралазии следует отнести также Малаккский полуостров и сопровождающие его островные дуги, а также северное побережье самой Австралии. Заметим в этой связи, что Тихоокеанская война 1941—1945 гг. включила в свою орбиту всю Австралазию и совершенно не коснулась Австралийского материка: геополитические границы охраняются значительно лучше, нежели государственные.

Обе Америки — Северная и Южная — объединяются в единый суперконтинент, в границы которого попадают также Огненная Земля и острова Канадского архипелага.

Исландия и острова Вест-Индии (Багамы, Бермуды, Большие и Малые Антильские острова, Ямайка), географически и геологически, несомненно, принадлежащие к американскому суперконтиненту, образуют геополитическую структуру, которую по аналогии с Австралазией можно назвать Еврамерикой. Близость Еврамерики к американскому материку предопределяет ее роль в будущей системе мировых противоречий.

Американский континент с геополитической точки зрения совершенно однороден, и выделение С. Хантингтоном латиноамериканских государств в отдельную структуру вызывает удивление. Единство обеих Америк было понято в самом начале XIX столетия; это обстоятельство было положено в основу известной «доктрины Монро», неизменно — вплоть до наших дней — контролирующей внешнюю и внутреннюю политику США.

Взаимодействие американского суперконтинента и Атлантического океана определило геополитическую роль США — ладьи на мировой шахматной доске. На протяжении всей истории страны в ее стратегии переплетались две линии: меридиональная — обеспечение избыточного контроля над материком и замыкание в его границах, и широтная — экспансия американских товаров и смыслов в Европу и в Азиатско-Тихоокеанский регион.

Сложнее всего обстоит дело с Евроазиатским суперконтинентом, распадающимся на несколько геополитических блоков, которые местами накладываются друг на друга, а иногда разделены стратегическими «пустошами».

Наиболее устойчивой сущностью Евразии является длящийся «из вечности в вечность» Китай. Вне всякой зависимости от того, в руках какого государства находится цивилиза-ционный приоритет (Монголии, Маньчжурии, Японии, России, Поднебесной Империи, США), именно территория Китая структурирует важнейший Азиатско-Тихоокеанский регион (АТР). Зона влияния АТР включает в себя Алеутские острова, Аляску (которая в некоторых историко-стратегических вариантах оказывается «Русской Америкой»), Филиппинские острова, Вьетнам и Таиланд.

Следующим блоком является Индийский субконтинент, включающий также остров Цейлон (Шри-Ланка). Сегодня, как и во время Второй Мировой войны, территория Бангладеш, Бирмы, Лаоса и Камбоджи представляет собой геополитическую «пустыню», непригодную для развертывания крупных операций — неважно, военных или инвестиционных.

При всей важности Европейского субконтинента, а он представляет собой расширенный центр мировой шахматной доски, вопрос о его геополитических границах далеко не очевиден. Так, неясно, следует ли понимать Ирландию как часть Европы, или она должна — вместе с Фарерскими островами и Исландией — быть отнесена к Еврамерике? Рассматривая в качестве «протоевропы» территорию Римской Республики, мы приходим к выводу, что вся Северная Африка: Египет, Ливия, Тунис, Марокко, — должна быть отнесена к Европе[11]. Что же касается восточной границы Европы, то эта проблема уже столетиями обсуждается публицистами и политиками. Сегодня с легкой руки С. Хантингтона принято проводить ее по линии раздела между восточным и западным христианством, то есть по границе Польши [Хантингтон, 2003].

Заметим здесь, что, во-первых, непонятно какая именно граница (и какой именно Польши) имеется в виду. Во-вторых, расхождения между католицизмом и православием носят в основном догматический характер, то есть они касаются прежде всего ритуальной стороны христианства. Соответственно они намного менее существенны, нежели этическая пропасть между католичеством и протестантизмом. Наконец, в-третьих, с геополитической точки зрения конфессиональные «разломы» вторичны по отношению к географическим.

Естественным геополитическим барьером, замыкающим с востока европейский субконтинент, является линия Западная Двина—Днепр, стратегическое значение которой проявилось во всех войнах между Россией и европейскими государствами. Необходимо, однако, иметь в виду, что территория между меридианами Днепра и Одера прорезана крупными реками (Висла, Сан, Неман) и труднопроходимой горной системой Карпатских гор. Иными словами, она представляет собой типичный «слабый пункт», владение которым может оспариваться. Здесь русский и европейский субконтиненты накладываются друг на друга, и, подобно тому как граница столкновения литосферных плит обозначена землетрясениями и вулканическими извержениями, зона взаимодействия геополитических субконтинентов отличается крайней нестабильностью. Здесь появляются и исчезают не только государства, но и сами народы.

Русский субконтинент продолжается на восток вплоть до Уральских гор и далее. Где-то между долинами Оби и Енисея он переходит в пустошь, простирающуюся до побережья Тихого океана. Вопрос о естественной восточной границе Руси весьма важен с исторической и этнографической точек зрения, но не представляет никакого политического интереса.

Район генезиса исламской цивилизации, включающий Аравийский полуостров, Малую Азию, Переднюю Азию, Иранское нагорье, а также Сомали и Судан, является самостоятельной геополитической структурой — Афразией. В настоящее время Афразия не только достигла своих естественных границ (Инд, Нил, Южное побережье Черного, Каспийского, Мраморного морей), но и проникла на территорию геополитической Европы, закрепившись в зоне Проливов и установив контроль над Северной Африкой.

Наконец, уже в наши дни формируется как геополитическая общность Центральноазиатский субконтинент, включающий район Памира, территорию Афганистана и так называемые «прикаспийские страны». Вполне понятно, что эта зона разлома и ее непосредственное окружение обречено стать в первой половине XXI столетия полем политических и военных конфликтов.

Завершая наш беглый обзор мировой геополитической карты, заметим, что при всей неоднородности Евроазиатского суперконтинента его объединение вполне возможно. В этом случае совокупный потенциал Евразии значительно превысит возможности обеих Америк, поэтому в интересах США любыми средствами воспрепятствовать такому повороту событий[12].

add

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.