Законы геополитики или теория связности

«Транспортная теорема»

Традиционно геополитика рассматривается как превращенная форма географии. При таком подходе она являет собой одно из оснований большой стратегии: современное стратегирование принимает геополитические ограничения в качестве «рамочных».

«Транспортная теорема» представляет собой рамочное геополитическое утверждение, носящее интегральный характер: она позволяет оценивать политическую стабильность государственных образований, используя только открытую информацию и очевидные общие соображения.

«Транспортная теорема» рассматривает два механизма, ограничивающих пространственное развитие государственных организмов: управленческий и экономический. Первый значительно более прозрачен.

Пусть v —  характерная скорость перемещения информации внутри государства, a t —  характерная длительность процессов, подлежащих управлению из центра. Тогда, согласно «транспортной теореме», «приведенные к кругу» размеры государства не могут превышать vt. Для доиндустриальных государств значение vлежит между пятьюдесятью и сотней километров в сутки, a tв зависимости от исторической эпохи и привходящих обстоятельств составляет от четырех до десяти дней. Таким образом, приведенный радиус древних и средневековых сухопутных империй меняется от 200 до 1000 километров, причем с улучшением вооружения и увеличением маневренности боевых действий (как внешних, так и внутренних) эта величина уменьшается. Верхний предел достигнут лишь в Риме, чьи дороги являются одним из Чудес Света, притом единственным, доныне используемым по прямому назначению.

Для морских государств характерные скорости передачи информации — даже в античную эпоху — составляли 150—200 километров в сутки. Однако мореплавание сопряжено с риском и к тому же до позднего Средневековья носило сезонный характер. Учитывая показатель риска и коэффициент сезонности, получаем те же по порядку величины характерные размеры.

В рассмотренной форме «транспортная теорема» работает только для моноцентрических государств, расположенных на бесконечной плоскости[25]. Создание иерархической схемы управления: выделение сатрапий, провинций, феодов, номов, увеличивает теоретические размеры государства (теоретически до бесконечности), но понижает его эффективность как системы управления. Это может привести к запуску второго — экономического — механизма социальной деструкции.

Кроме того, иерархически организованное государство сталкивается с проблемой распределения властных полномочий между уровнями управления. Региональные иерархические узлы, беря на себя часть проблем, относящихся к компетенции Государства, не только ставят под сомнение необходимость существования этого Государства, но и по мере сил и возможностей тормозят передачу информации высшим иерархическим уровням. Последнее означает, что всякая проблема, которую не удалось решить на низовом уровне, создает угрозу национальной катастрофы.

Простейшая, управленческая, форма «транспортной теоремы» позволяет объяснить такие явления, как долгое сохранение доменно-полисной структуры на Балканском полуострове с его высоким практически в любом направлении транспортным сопротивлением, возрождение номов в раннем Средневековье в связи с «запирающим эффектом» замков и монастырей, а также наличие у каждой империи своей ахиллесовой пяты, долговременное удержание которой оказывается невозможным[26].

Экономический механизм «транспортной теоремы» носит значительно более сложный характер. Рассмотрим сложный полицентрический государственный организм (обобщенную империю). Для любого ее региона выгоды от существования единого государства определяются наличием общего товарного рынка, охраной коммуникаций, внешней безопасностью. Издержки включают в себя государственные налоги и поборы (в том числе налог кровью), а также отсутствие суверенитета, что подразумевает наличие дополнительных личных рисков у местных элит.

Пусть теперь регион начинает развиваться быстрее, нежели транспортная сеть, соединяющая его с имперским центром. Со временем обмен произведенными продуктами с другими областями государства становится все более и более затруднительным: имперские коммуникации, рассчитанные на гораздо меньший объем перевозок, захлебываются. Как следствие в регионе нарастает уровень автаркии. Производители переориентируются на внутрирегиональную торговлю или даже уходят на внешние рынки.

На следующем этапе издержки империи начинают превышать ее экономическую выгоду, которая, естественно, снижается по мере роста автаркии. Производители теряют интерес к общеимперскому рынку и охране пораженных хроническим склерозом транспортных магистралей. Одновременно падает уровень безопасности региона. Во-первых, развитая провинция становится привлекательной для соседей, в то время как имперские коммуникации все хуже и хуже справляются со своевременной транспортировкой войск. Во-вторых, обогащение местных элит вызывает опасение и зависть у столичной знати[27].

Истеблишмент региона, озабоченный отсутствием гарантий собственной безопасности и вынужденный все более сосредоточиваться на местных проблемах, постепенно утрачивает общеимперское мышление. Коль скоро это происходит, империя становится метастабильной: отныне любое достаточно сильное потрясение провоцирует ее распад на региональные государственные образования, причем бывшая провинциальная имперская знать становится национальной политической элитой новых государств.

Рано или поздно метастабильная империя распадается — причем не по линиям наибольшего транспортного сопротивления, но по некоторым произвольным кривым, которые соотносят с национальными, языковыми, клановыми, родовыми границами. Противоречие между «правильными» и «реальными» линиями раскола иррационально. Оно и решается иррационально: распад империи всегда провоцирует «релаксационные войны» всех масштабов — от межгосударственных, до межмафиозных[28].

Итак, динамическая форма «транспортной теоремы» утверждает, что сохранение единства полицентрического государственного организма возможно тогда и только тогда, когда развитие общеимперской инфраструктуры опережает экономическое развитие регионов.

Интересным примером применения «транспортной теоремы» был анализ устойчивости Советского Союза, проведенный в 1986 году автором этих строк. Экстраполируя официальные данные по росту ВВП и финансовому эквиваленту грузоперевозок, я получил, что после 1990 г. «инфраструктурный показатель» начнет падать[30]. Из этого пришлось сделать вывод о неминуемом распаде страны в последнем десятилетии XX века. Заметим в этой связи, что если бы «перестройка» не сопровождалась экономической катастрофой, то есть деградацией производства в регионах, последствия могли бы оказаться даже более серьезными — в этом случае прогнозировалось отделение Дальнего Востока с последующим расколом России по линии Урал — Волга. Сейчас — в связи с устойчивым ростом производства — эта геополитическая угроза целостности России вновь становится актуальной.

«Транспортная теорема» может быть применена при анализе «позиционного пата», возникшего в бывшем советском Закавказье. Эта теорема ставит четкие пределы расширению ЕС (Франция и Германия абсолютно правы, когда выискивают причины для того, чтобы не принимать Турцию в ряды сообщества). Хотя данные по китайской экономике противоречивы, возникают обоснованные сомнения в том, что даже столь прочное государственное образование, как Поднебесная, выдержит темпы экономического развития, навязанные восточному побережью страны. Наконец, «транспортная теорема» указывает на основную проблему геополитического проекта, известного как «глобализация»[31]: инфраструктурную необеспеченность.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (2)

Распад Римской империи

Европейская цивилизация ведет свою историю от Римской Империи, первой универсальной организующей структуры, объединяющей Ойкумену. Основанная на идеях государственности, формального — притом светского — права, веротерпимости, оплачивающая свое существование за счет единой налоговой системы и развитой торговли, Империя имела если не все, то почти все атрибутивные признаки современного цивилизованного государства.

Распад «paxRomania» происходил в несколько стадий, каждая из которых была по-своему мучительна. На первой стадии отпадали дальние провинции. Это слабо задевало ядро империи, однако «освободившиеся» провинции почти немедленно варваризовывались и выпадали из торгового оборота — и не только как часть империи, но и как независимые государства. Тем самым падал общий торговый оборот империи и, следовательно, ее связность. Замыкалась цепочка положительной обратной связи.

Еще раз подчеркнем, что потеря отдаленных провинций отнюдь не консолидирует Империю. Напротив, связность ее снижается и центробежные процессы, раз начавшись, нарастают.

В отпавших и пограничных провинциях неизбежное снижение культурного уровня сильнее всего ударило по романизированной части населения. Само по себе это повышало «социальную энтропию» — меру страдания человека в обществе.

Попытки Рима сохранить свои владения (равно как и попытки не сохранять их) сопровождались «локальными вооруженными конфликтами» по всем границам империи, что приводило к дальнейшему падению уровня жизни и уровня культуры.

Периферия выключалась уже не только из товарного, но и из информационного оборота, ослабляя информационные потоки в Империи и опять-таки уменьшая связность.

На следующей стадии Империя раскололась на Восточную и Западную. Это прежде всего ударило по Христианской церкви, идеологической основе Империи. Отдаленные последствия мы ощущаем до сих пор[32].

Раздел, уменьшив размеры подлежащих управлению областей, на короткое время понизил транспортное сопротивление. Однако сокращение налоговых поступлений подорвало мощь флота. Усилилось пиратство. Это привело к сокращению торговли.

Опять начал падать уровень жизни, сокращаться информационный и материальный обмен. Попытки централизации привели лишь к усилению бюрократии, то есть к увеличению транспортного сопротивления. Попытки компенсировать нехватку денег за счет порчи монеты обернулись глобальным финансовым кризисом и полным расстройством денежного обращения.

Речь шла уже не об автаркии регионов, а о натуральном хозяйстве отдельных деревень.

Между тем войны — от границ на Дунае и Рейне, от берегов Британии, от африканских пустынь — пришли в сердце Империи. Начался третий, последний период— варварское нашествие.

Крушение Западной Римской Империи сопровождалось глубокой деградацией военного искусства. Невероятное техническое и организационное превосходство римлян над варварами до поры до времени спасало положение. Но со временем римское оружие распространилось по периферии, а чего-то принципиально нового Империя была уже не в состоянии изобрести. Преимущество в вооружении становилось все более и более эфемерным. Численное же превосходство варваров оставалось.

Результат — культурная катастрофа. Первая в истории «гибель Европы».

Рассмотренный выше механизм, разумеется, работал и во многих других случаях. Точно таким же образом умирали Британская, Французская, Российско-советская Империи.

Географическая связность: теорема о естественных границах

Назовем геополитической позицией систему взаимодействия региональных экономик (локальный рынок) вместе со средствами инфраструктурного обеспечения.

Задачей геополитической стратегии является анализ позиции и определение методов ее преобразования в желательную для Пользователя[33] сторону.

Позиции называются эквивалентными, если при переходе между ними структура региональной экономики не меняется. Позиция является выигрышной, если она эквивалентна конечной позиции, в которой реализуется поставленная Пользователем текущая цель. Позиция оказывается проигрышной, если любое ее преобразование приводит к фатальной воронке[34]. Поскольку геополитика есть игра с ненулевой суммой, позиция, выигрышная для одной из сторон, не обязательно является проигрышной для другой.

Позиции, не принадлежащие к классу выигрышных или проигрышных, называются неопределенными. Неопределенная позиция является равной, если для нескольких конфликтующих сторон[35] мощности пространства решений, не ухудшающих позицию, совпадают. В противном случае можно говорить о преимуществе одного или нескольких участников конфликта.

При оценке позиции исходным фактором является сравнение геополитических потенциалов[36] взаимодействующих регионов. Следует иметь в виду, что, во-первых, мир пока еще остается индустриальным и материальным: тем самым речь идет о контактном трансграничном взаимодействии, и, во-вторых, что учитывается потенциал региона, а не всей стоящей за ним государственной системы.

Геополитическое взаимодействие носит характер близкодействия.

Следующим по важности фактором является связность геополитического региона s. Позиция является тем более связной, чем выше отношение стоимостного эквивалента грузовых/информационных/пассажирских потоков внутри региона к стоимостному эквиваленту произведенных товаров/услуг/информации/рабочей силы внутри региона. (Иными словами, связность определяется отношением перемещаемого внутри региона геополитического потенциала к производимому).

Степень открытости региона wвычисляется через отношение геополитического потенциала, переносимого через границу региона, к внутрирегиональным трансакциям. Разумеется, может быть измерена дифференциальная открытость — вдоль того или иного пространственного вектора[37].

Конкретный региональный геополитический анализ включает прежде всего вычисление внутренней связности региона и его степени открытости. Далее следует изменить масштаб стратегирования, имея в виду построение новой региональной карты. Понятны требования к этой карте, изображающей геополитически преобразованный регион:

• степень открытости wстремится к единице;

• открытость анизотропна, она максимальна в направлении на центр государства и минимальна в направлении зарубежных стран;

• связность sмаксимальна при условии соблюдения предыдущих правил.

Если перейти от регионального к национальному уровню, третье требование сохранит свою форму, а первые два редуцируются: всякое государство стремится к позиции, при которой его геополитическая связность максимальна, а открытость минимальна.

Данная геополитическая теорема служит идеологической основой стратегии борьбы за «естественные экономические границы». На практике указанная стратегия весьма агрессивна: ни этнические, ни государственные границы, как правило, не совпадают с естественными, что порождает понятное желание их исправить[38].

Вопреки установившемуся мнению, глобализация (неважно, понимаем ли мы этот термин как обозначение проекта или явления) не отменяет «теоремы о естественных границах». Просто с развитием индустриализма «естественные границы» некоторых держав расширились до пределов земного шара и этим империям удалось навязать мировому сообществу свою концепцию ограничения государственных суверенитетов.

Поскольку, несмотря на развитие различных эфирных сетей, мир остается индустриальным и материальным, геополитические связности, подобно топологическим, в значительной мере определяются инфраструктурной насыщенностью территорий. В этой связи можно говорить об «узлах геополитической позиции», владение которыми резко меняет связность территории.

Для сугубо сухопутных трансакций общий оборот геополитического потенциала внутри региона может быть представлен в виде суммы оборота узлов. Тогда общая (интегральная) связность региона аддитивна и определяется только конфигурацией узлов.

Некоторые области лишь уменьшают связность территории, заставляя государство прикладывать огромные и (в средне— и долгосрочной перспективе) бесполезные усилия для того, чтобы включить эти области в общий экономический оборот[39]. В большинстве случаев выгодно избавляться от таких геополитических «черных дыр». Совершенно не обяза тельно, однако, делать это, во-первых, быстро, и, во-вторых, бесплатно.

В этой связи представляет интерес проблема Калининградской области.

Исторически земли бывшей Восточной Пруссии никогда не принадлежали России[40]. Они были присоединены к СССР в 1945 году — по праву завоевания и в качестве компенсации за вероломное нападение гитлеровской Германии. Статус Калининградской области как российской территории был подтвержден Потсдамской конференцией и окончательно урегулирован совещанием в Хельсинки, провозгласившим принцип нерушимости послевоенных границ.

Права России на Восточную Пруссию представляются вполне легитимными, хотя не следует забывать, что распад СССР перечеркнул Потсдамские и Хельсинские соглашения, что привело в 1990-е годы к переформатированию европейского континента и появлению на его карте нескольких новых независимых государств. В сущности, Германия в любой момент может поставить вопрос о возвращении области — в порядке реституции или на основании того или иного правильно организованного референдума.

Эта политическая опасность будет постоянно висеть над Россией.

В рамке региональной геополитики Восточная Пруссия определена как часть Северо-Западного Федерального округа. Однако область отделена от остальных земель России территорией прибалтийских государств, настроенных по отношению к своей бывшей метрополии весьма недружественно. Тяготение Литвы, Латвии и Эстонии к Европейскому союзу и НАТО резко повышает транспортное сопротивление их магистралей в отношении российских товаров и пассажиров. Понятно, что компромисс здесь возможен, однако в обмен на «особый статус» российских транзитных перевозок через Прибалтику, Запад, несомненно, потребует — и получит — соответствующие уступки в какой-либо другой сфере. При этом сухопутная блокада Восточной Пруссии будет оставаться перманентной угрозой.

Морские коммуникации с эксклавом, к сожалению, тоже не вполне надежны — как по причине сезонного характера судоходства на Балтике, так и в связи с неудобством Калининградского (да и Санкт-Петербургского) морского порта.

Таким образом, Восточная Пруссия не может быть удержана Россией — по крайней мере, в рамках позиционной игры на «мировой шахматной доске». Опыт истории показывает, что любые попытки сохранить за собой географически изолированный эксклав чреваты национальной катастрофой. Примером тому — судьба Германии и Пакистана[41].

Это, разумеется, не значит, что Калининградская область должна быть немедленно ассоциирована с Германией или другими странами ЕС. Ее можно и должно удерживать тактически, за счет тех или иных международных комбинаций, принимая на себя всю экономическую нерентабельность владения этим изолированным «плацдармом». Причины, заставляющие вести столь сложную игру, заключены в геополитическом потенциале региона, пусть и не очень большом, но для России существенном, и прежде всего в его высокой внешней открытости. Восточная Пруссия, представляя собой статическую геополитическую слабость, вместе с тем образует динамический геокультурный ресурс. Иными словами, контроль над этой землей принесет России пользу, и именно в тот момент, когда страна перейдет от тотальной обороны к активному обмену смыслами с окружающим миром и затем к экспансии своих смыслов.

Кроме этих «высоких материй» следует также учитывать простой геополитический фактор: Прибалтийские государства, разумеется, блокируют Восточную Пруссию. Но со своей стороны и Восточная Пруссия блокирует Прибалтийские государства, нарушая их связи с ЕС.

«На земле, в небесах и на море…»: Теорема Мэхена

На поверхности материка транспортные операции осуществляются только по дорогам, соединяющим транспортные узлы, что позволяет точно считать инфраструктурное сопротивление и рассматривать позицию как конечную сумму узлов. На море практически через любую точку поверхности можно провести коммуникационную линию. При этом средняя скорость движения грузов на море обычно выше, чем на суше[42].

Таким образом, море следует понимать как «континуум узлов»: инфраструктурную сеть с пренебрежимо малым транспортным сопротивлением. В рамках геополитического «близкодействия» страны, разделенные судоходным морем, должны рассматриваться в качестве региональных соседей.

Соответственно геополитическая позиция, опирающаяся на морские коммуникации, всегда имеет преимущество над чисто материковой позицией. Это утверждение было обосновано А. Мэхеном в его трудах: «Влияние морской силы на историю (1660—1783)» [Мэхен, 2003] и «Влияние морской силы на французскую революцию и империю».

«Океаническая стратегия» является слишком привлекательной, чтобы не быть соответственно очень дорогой. Морские позиции тоже имеют свои центры связности, потеря или блокада которых обесценивает всю систему коммуникаций. Создание подобных инфраструктурных узлов и их содержание очень ресурсоемко, да и не в любом месте побережья может быть создан коммерческий порт или военно-морская база.

Кроме портов «океаническая стратегия» требует флота, причем не только гражданского, который всегда рентабелен, но и сугубо затратного — военного. Практически затраты на постройку и содержание боевых кораблей и средств их базирования необходимо включать в оценку коммерческой эффективности морской торговли.

Россия/Советский Союз никогда не имели экономических или географических предпосылок для перехода к «океанической стратегии». Единственная попытка, предпринятая при Николае II, закончилась, как упоминалось выше, национальной катастрофой. Однако определенное давление на мировые торговые пути Россия, с ее традиционно высоким геополитическим потенциалом, оказывала, оказывает и должна оказывать в будущем.

На сегодняшний день страна не может ставить перед собой задачи борьбы за атлантические коммуникации (ни на коммерческом, ни тем более на военном уровне)[43]. Но во всяком случае Россия может и должна контролировать торговлю по Каспию и в системе речных транспортных коридоров «Север-Юг».

Второй геополитической задачей нашей страны в области морской силы является конкурентная борьба на дальневосточных морских коммуникациях, что подразумевает строительство современных грузовых судов и возобновление Тихоокеанского военного флота.

Наконец, Россия должна сосредоточиться на Полярных морях, образующих Северный Морской Путь (СМП).

Понятно, что океан, практически круглый год закрытый льдом, обладает высоким транспортным сопротивлением: движение судов возможно только караванами, следующими под ледокольной проводкой. Но СМП является кратчайшим путем на российский Дальний Восток, что обусловливает его стратегическое значение. Велик и экономический потенциал Пути — если иметь в виду перспективы освоения северных месторождений газа, нефти, цветных металлов.

Как отмечалось выше, средняя температура северного полушария в течение ближайшего столетия будет медленно повышаться, пока не достигнет уровня малого климатического оптимума (+1,2 градуса к современному значению, +2,5 градуса к отметкам температур, характерных для малого ледникового периода XVI—XVII столетий). Соответственно ледовая обстановка в Полярных морях будет постепенно улучшаться.

Все, что говорилось о море, справедливо и для «пятого океана», причем в гипертрофированной форме. Скорость самолета более чем на порядок превосходит скорость поезда или океанского лайнера. Любая точка неба обладает высокой связностью… для страны, имеющей достаточный авиационный парк и средства его базирования.

Увы, стоимость современных аэродромных комплексов столь же велика, как и у океанских портов, и их так же нельзя разместить в произвольной местности. Авиалайнеры дороги в производстве и эксплуатации: практически они рентабельны лишь при перевозке жизненно важных товаров. И, разумеется, людей, которые всегда остаются самым дорогим и ценным грузом.

Самолеты весьма уязвимы от атак с неба и земли, от террористических актов, погодных условий, наконец, просто от несчастных случаев. Это обусловило крайнюю нестабильность рынка авиаперевозок[44].

Тем не менее сегодня «воздушная связность» вносит значительный вклад в обеспечение общей региональной и государственной связности. В первую очередь это касается стран с большой территорией, таких как США, Канада, Австралия, Россия. Заметим, что Соединенные Штаты, имея превосходную дорожную сеть и огромное количество автотранспорта, широко пользуются среднемагистральными авиалайнерами для переброски людей и дорогих грузов на расстояние порядка 1000 километров.

Для России с ее крайне низкой плотностью дорожной сети (особенно на северо-востоке) гражданская авиация представляет собой не столько транспортную систему, сколько инструмент национальной безопасности, и понятно то внимание, которое уделяло авиатранспорту имперское коммунистическое правительство.

В 1960-х годах Н. Хрущев предпринял интересную в геополитическом отношении попытку ответить на преимущество противника на море и в воздухе захватом господства в космосе. Вероятность реализации такой космической стратегии в условиях экономического, научного и технического отставания СССР от Западных держав была минимальна, тем не менее замысел Н. Хрущева следует признать правильным, ибо при использовании стандартных геополитических приемов никаких шансов не было вообще.

План Н. Хрущева был не столь плох, как это принято считать сейчас. Возможно, неправильной была концентрация усилий на сравнительно второстепенной (по сравнению с инфраструктурным развитием) задаче создания ракетно-ядерного щита, но, во всяком случае, решающие ошибки, вызвавшие потерю темпа в космической гонке, были допущены уже при Л. Брежневе. В оправдание последнего следует сказать, что массированное освоение космоса средствами индустриального человечества, по-видимому, вообще невозможно, а к выходу в следующую цивилизационную фазу развития Советский Союз в 60-е годы был не готов.

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (3)

Геополитика Тихоокеанской войны 1941—1945 гг.

Великая война на Тихом океане интересна во многих отношениях: она иллюстрирует устойчивость геополитических задач, прочность установившихся позиций, диалектику морской/воздушной и сухопутной войны, логику борьбы за связность, блеск и нищету стратегии, построенной на модели «естественных границ», неумолимость «транспортной теоремы». Само собой разумеется, в ограниченном объеме «комментированной геополитики» мы можем коснуться лишь некоторых, наиболее простых проблем Великой войны на Тихом океане [Переслегин, Переслегина, 2003].

Напомним, что Япония вышла из войны с Россией, имея более сильный флот, чем в начале войны, ослабленную армию и почти катастрофическое финансовое положение. Портсмутский мир не признал права сторон на контрибуцию, что вызвало охлаждение в отношениях между Японией и Соединенными Штатами, выступившими в роли посредника между воюющими сторонами.

Первая Мировая война перевела намечающийся конфликт в иную плоскость. Ослабление Британской Империи при резком усилении позиций США поставило на повестку дня вопрос о замене Версальского (читай: Лондонского) миропорядка на Вашингтонский. Однако в начале 1920-х годов США, будучи второй морской державой мира, были не готовы воевать на двух океанах против коалиции первого и третьего мировых флотов — британского и японского. Расторжение англо-японского альянса становилось, таким образом, приоритетной задачей американской дипломатии.

На Вашингтонской конференции 1921—1922 гг. американцам удалось добиться большего: не только англо-японский морской договор был расторгнут, но и предельные размеры флотов США, Великобритании и Японии были фиксированы в пропорции 5:5:3.

Кроме того, стороны обязались прекратить «гонку водоизмещении» линейных кораблей и авианосцев. Это решение, казалось бы одинаково выгодное (или невыгодное) для всех, ставило в привилегированное положение США: вся американская военно-морская стратегия была основана на возможности маневра силами между Атлантическим и Тихоокеанским ТВД через Панамский канал. Но Панамский канал имел ограничения по осадке и длине проходящих кораблей, и Вашингтонские соглашения подозрительно точно соответствовали этим ограничениям[45].

Япония справедливо восприняла Вашингтонские соглашения как тяжелое дипломатическое поражение. Ухудшилось также экономическое положение страны: как союзница Великобритании, Япония не испытывала проблем с нефтью, легирующими металлами, каучуком. Теперь такие проблемы возникли. Практически предоставленная сама себе Япония не обеспечивала себя ни одним из видов сырья, необходимого промышленности.

Такое сырье было — и в избытке — к югу от Японских островов в Индонезии. География диктовала Японии стратегию: надежно удерживать за собой центральный сектор западной части Тихого океана (Японское море, Восточно-Китайское море) и продвигаться на юг — на американские Филиппины, в Голландскую Вест-Индию и британский Бруней. Такая стратегия рано или поздно приводила к войне с США и Великобританией.

Армия, менее, чем флот, страдавшая от нефтяного голода, пользовалась иной геополитической логикой. Ее целью была избыточная защита Кореи, для чего предполагалось установить контроль над Китаем и создать альтернативное китайское государство в Маньчжурии. Такая стратегия постулировала необходимость войны с Китаем, создавала угрозу нового столкновения с Россией/СССР и опять-таки делала весьма вероятным вмешательство США и Великобритании, хотя и в ограниченных масштабах.

Практически 1920—1930-е годы в Японии — это холодная гражданская война между Флотом и Армией.

Со своей стороны Соединенные Штаты Америки отдавали себе отчет в том, что свои «заморские территории» — Гавайи, Филиппины и даже Аляску они могут удерживать либо с согласия Англии, либо овладев Тихим океаном вопреки воле Англии. Однако империалистическая война с Англией была бы крайне непопулярна в США. В результате возникла здравая стратегическая идея — выиграть войну у Великобритании, имея эту страну своим зависимым союзником. В качестве «общего врага» предполагалось использовать Японию — одну или в союзе… с Россией.

Эта стратегия рассматривалась американским истеблишментом как одна из многих эвентуальных возможностей (в Конгрессе США в 1920-е годы было больше убежденных изоляционистов, нежели сторонников экспансии, а Вашингтонская конференция обеспечила интересы сравнительно немногочисленных империалистов) и более интересовала писателей и журналистов, нежели политиков. Ситуация изменилась после катастрофического экономического кризиса 1928—1932 гг. Новому президенту США Ф. Рузвельту было понятно, что альтернативой новому экономическому спаду может быть только переформатирование мира, полный отказ от колониальной британской модели и создание нового — сугубо американского — миропорядка. Непременным условием этого миропорядка было господство над Тихим океаном.

Само по себе это решение Ф. Рузвельта имело геополитическое обоснование. Политика США — ладьи на мировой шахматной доске — строилась как сумма двух векторов: южного, обеспечивающего избыточный контроль над американским геополитическим суперконтинентом, и западного, обустраивающего информационно свободное пространство великого материка и великого океана. Экономика, внешняя и внутренняя политика США были тем более динамичными и свободными, чем более «западным» был результирующий вектор. Ф. Рузвельт искал разрешение кризиса на пути построения более агрессивной, более открытой экономики. Тем самым он нуждался в открытой Америке и открытых мировых рынках. Последнее означало необходимость ликвидации старой колониальной системы и, следовательно, уничтожение или значительное ослабление Великобритании.

Напряжение в Тихом океане дополнительно усиливалось невероятной бедностью этого региона оборудованными базами. Для океана, занимающего почти четверть земного шара, для театра военных действий размером шесть на двенадцать тысяч миль количество узлов связности было катастрофически мало.

«В результате великая и могущественная Англия вынуждена была довольствоваться одной хорошо оборудованной базой — Сингапур на Малаккском полуострове стал символом Империи и оплотом ее могущества в дальневосточных водах. Флот САСШ базировался на Сан-Диего, но начиная с эпохи Теодора Рузвельта американские адмиралы все с большим вожделением засматриваются на Гавайские и Алеутские острова; в межвоенный период некие подобия баз создаются на Уэйке и Мидуэе. Впрочем, по критериям Атлантики, даже Перл-Харбор в сороковые годы может называться оборудованной базой лишь очень условно».

Китай и Россия делили почти непригодный для базирования кораблей Порт-Артур. Владивосток и Петропавловск (в межвоенный период также попавшие в сферу пристального интереса американцев, что характерно) замерзали зимой, да и оборудованы эти базы были немногим лучше Артура.

Великий Флот Страны восходящего солнца базировался на Сасебо и Майцзуру. Попытка построить что-то вроде базы на «подмандатных территориях» провалилась полностью: даже сами японцы называли эти пункты «якорными стоянками».

Была также удобная Манильская бухта (без всяких следов ремонтных мощностей) и еще менее пригодные для серьезных боевых кораблей порты Индонезии. И на 179 679 тыс. км? более не было ничего!

Со стратегической точки зрения такая необорудованность театра военных действий должна была привести, с одной стороны, к ожесточеннейшим сражениям за немногочисленные базы, якорные стоянки и угольные/нефтяные станции, а с другой — к необычайно маневренному характеру боевых действий.

Конечно, нельзя утверждать, что оборонительная стратегия на просторах Тихого океана обязательно обрекалась на поражение. Но, во всяком случае, она приводила к значительным трудностям, едва ли в полной мере преодолимым.

Оперативные линии Тихого океана скрещиваются под тупым углом.

Первая идет от Берингова пролива через побережье Камчатки, восточную Японию, Филиппины на Джакарту. Она задает естественное направление экспансии для Империи восходящего солнца.

Вторая, соединяя Сан-Диего, Гавайи, Марианские острова, Филиппины и британский Сингапур, определяет вектор движения Империи Соединенных Штатов.

Линии пересекаются в британском Брунее (Калимантан, Индонезийский архипелаг). К югу от этой точки располагается Австралия — материк, который целиком находится внутри тупого угла, образованного скрещением силовых линий. В неэвклидовой геометрии войны огромная «тяготеющая масса» «зеленого континента» искривляет оперативные вектора, отклоняя их соответственно к востоку и югу. Потому считается, что контроль над Австралией, даже косвенный, дает решающее военное преимущество. (Суть дела не столько в дополнительной «точке опоры», сколько в возможности разрушать геометрию операций противника.) В 1941—1943 гг. эта «модель первостепенной стратегической важности Австралии», вообще говоря далеко не бесспорная, оказала определяющее воздействие и на ход, и на исход боевых действий.

Вновь раскроем карту Театра и изучим ее, следуя ходу силовых линий.

«Обрамление впадины Тихого океана образуют подводные окраины материков с их материковыми отмелями (шельфами) и склонами, а также со сложными комплексами островных дуг и связанными с ними глубоководными желобами, которые в свою очередь отделяют от океана котловины окраинных морей» [Атлас океанов, 1977b].

Японская линия проходит по окраинным морям.

Северный район образован Беринговым морем, которое отделено от океана стратегически непроницаемым барьером Алеутских и Командорских островов. Значение этого региона, во-первых, во-вторых и в-третьих, в том, что через него идут самые короткие коммуникации между Азиатским и Американским материками, иными словами — между СССР/Россией и США. По сравнению с этим обстоятельством меркнет даже невероятное природное богатство Аляски и Чукотки, где добывается золото, серебро, полиметаллы, лес, пушнина, нефть.

До продажи Аляски весь этот регион находился в полном распоряжении России, что обеспечивало стране идеальные стартовые условия в предстоящей борьбе за Тихий океан, правда, лишь при наличии достаточной транспортной связности района с европейской Россией. После утраты «русской Америки» в Беринговом море возник стратегический баланс, который благополучно пережил все мировые войны и просуществовал до распада СССР: две симметричные базы, расположенные всего в 1250 милях друг от друга, то есть в масштабах Тихого океана очень близко, — Петропавловск и Датч-Харбор, — нейтрализовывали друг друга.

К югу от Берингова располагается Охотское море, названное русским геологом и путешественником Обручевым скверным углом Тихого океана.

Военного значения этот район туманов, дождей, сильных и нерегулярных ветров не имеет, так как сколько-нибудь важные коммуникации в «колымском краю» напрочь отсутствуют, а от открытого океана море отделено цепочкой Курильских островов.

Охотским морем начинается Центральный район западной части Тихого океана.

Далее к югу Японские острова сменяются архипелагом Рюкю (Нансей), а на смену Японскому приходит следующее окраинное море — Восточно-Китайское. Северная часть его, более мелководная, традиционно называется Желтым морем. В 1904—1905 гг. оно было ареной сражений, определивших судьбу всего Центрального района.

К тридцатым годам Япония установила полный контроль над регионом. Все выходы в океан были в ее руках. И русский-то флот влачил жалкое существование, не говоря уже о китайском. Порт-Артур и Циндао были захвачены, Владивосток нейтрализован: отныне все значимые военно-морские базы и якорные стоянки Центрального района принадлежали Империи.

В Центральном районе сосредоточена аграрная и индустриальная база Японской державы. Сырьем и продовольствием острова метрополии снабжаются в основном с материка, потому Корейский пролив представляет собой важнейшую транспортную артерию Страны восходящего солнца. С проникновением американских подводных лодок в район островов Цусима война для Японии должна была закончиться.

Центральный район включает остров Тайвань (Формоза), экономическое значение которого убедительно проявилось в наши дни. До войны это был по преимуществу аграрный остров, военное значение которого исчерпывалось сомнительной якорной стоянкой и более убедительной базой ВВС.

Далее к югу морфология Тихого океана резко меняется. Если Филиппинский архипелаг, знаменитая «страна ста тысяч островов», сказочно богатая оловом, медью и другими цветными металлами, еще может рассматриваться как классическая островная дуга, отделяющая от открытого океана очередное окраинное море (Южно-Китайское), то Малаккско-Индонезийский барьер, образовавшийся в зоне взаимодействия австралийской плиты и евроазиатского суперконтинента, представляет собой причудливое нагромождение едва ли не всех известных геологических структур. «Здесь наблюдаются самые большие на планете контрасты рельефа: превышение горных вершин суши над близлежащими впадинами дна океана достигает почти 15 000 м» [Атлас океанов, 1977b].

Южный район является драгоценным бриллиантом в короне Тихого океана, и трудно сказать, какими природными ресурсами он обделен. С военно-стратегической точки зрения особое значение имеют нефтяные поля Борнео — главная цель и одновременно необходимое средство войны для задыхающейся без топлива японской метрополии.

Именно здесь, в мешанине бесчисленных островов и проливов, сталкиваются японская, английская и американская оперативные линии, что с неизбежностью превращает регион в арену кровопролитных боев.

Сказать, что Южный район плохо оборудован в военном отношении, — значит приукрасить реальность. В действительности он не оборудован никак, и даже гидрографическое описание его берегов и проливов оставляет желать лучшего.

Единственной настоящей военно-морской базой здесь является Сингапур. Впрочем, за отсутствием гербовой бумаги пишут на простой, и голландцы называли базой флота Батавию (Джакарту), американцы пользовались Манилой, а японцы довольно долго ориентировались на Рабаул и мечтали о Дарвине и Порт-Морсби.

Сингапур расположен на крайнем западе Тихого океана. К северо-востоку от этой крепости располагается Южно-Китайское море, отделенное от океана Филиппинским архипелагом и островом Борнео (Калимантан). К юго-востоку лежат Суматра и Ява.

Между Калимантаном и Зондскими островами находится Яванское море, господство в водах которого определяет судьбу голландской Ост-Индии. Двигаясь из Яванского моря на север (через Макасарский пролив) корабли попадают в цепочку морей Сулавеси и Сула и далее на Филиппины. Направление на восток — вдоль «американской» оперативной линии — приведет в причудливое переплетение почти не исследованных морей: Бали Флорес, Банда, Серам, Хальмахер, Молуккское море.

К югу от Зондского барьера (Саву, Тиморское и Арафурское моря) ощущается сильное стратегическое влияние Австралии: эти акватории контролируются авиацией, базирующейся на Дарвин.

Мелководный и крайне опасный для мореплавания Торресов пролив отделяет Австралию от Новой Гвинеи и разграничивает Арафурское и Коралловое моря.

Новая Гвинея в известном смысле уникальна: опыт войны показал, что ее транспортная связность в меридиональном направлении строго равна нулю.

В течение почти всей войны северное побережье острова не только находилось в руках японцев, но и представляло собой их передовую базу. Южным же побережьем неизменно владели союзники. Однако ни той ни другой стороне не удалось преодолеть пятикилометровый горный хребет, заросший непроходимыми джунглями. Хотя попытки были.

Еще дальше к востоку располагаются Соломоновы острова и острова Санта-Крус, отделяющие (вместе с Новыми Гебридами) Коралловое море от Тихого океана. Здесь, вокруг небольшого острова Гуадалканал, вся «вина» которого заключалась в том, что на его побережье была расчищена от джунглей небольшая взлетно-посадочная площадка, разыгрались самые кровопролитные сражения войны.

Восточная часть Тихого океана устроена совсем иначе, нежели западная. Здесь нет окраинных морей и островных дуг: Кордильеры и Анды круто спускаются к открытому океану, и далее к западу на тысячи морских миль нет ничего, кроме воды.

На Тихоокеанском побережье Америки всегда дуют ветра, разгоняя и обрушивая на берег огромные, длинные (с периодом до 60 секунд) волны. Они почти никогда не бывают ниже 1,5—2 метров, но нередко достигают высоты многоэтажного дома. В наши дни калифорнийское побережье — излюбленное место любителей серфинга.

Стабильные и сильные ветра порождают устойчивые течения и противотечения. Некоторые из них — южное пассатное и течение Ку-росао, прозванные «течениями смерти», поскольку рыбацкие лодки, бальсовые плоты и легкие парусники, попав в их объятия, уходили от родной земли и никогда уже не возвращались обратно, — вероятно, сыграли решающую роль в освоении Океании человеком.

Если ветра тропосферы как-то зависят от времени года и прочих привходящих и случайных причин, то на высотах 9-12 километров неизменно господствует струйное течение со скоростью ветра до 64 м/сек., называемое «западным переносом». Во время войны японцы сделали столь же оригинальную, сколь и бесполезную в оперативном отношении попытку использовать его для бомбардировки американского побережья с помощью воздушных шаров. В результате в штате Орегон, возможно, сгорело несколько гектаров леса.

Западное побережье США не слишком богато оборудованными портами, однако Сиэтл и Сан-Франциско уже к началу столетия играли существенную роль в международной торговле. Южнее Сан-Франциско располагается главная база американского тихоокеанского флота — Сан-Диего, отправная точка американской силовой линии.

Линия идет через весь океан к Филиппинам, пересекая Гавайские и Марианские острова.

Гавайи были аннексированы Соединенными Штатами в 1898 году. С 1908 года на острове Оаху начал создаваться Перл-Хар-бор, передовая база американского Тихоокеанского флота. Работы шли медленно, поскольку решительно все материалы приходилось доставлять с материка. Когда десятилетием позже непосредственно в гавани Гонолулу затонула подводная лодка, ее поднимали несколько месяцев, поскольку в крупнейшем порту архипелага не оказалось портовых кранов, газосварочных аппаратов, лихтеров, понтонов и водолазного снаряжения… К тридцатым годам положение несколько улучшилось, но все равно Перл-Харбор лишь с очень большой натяжкой можно было назвать вполне оборудованным военно-морским портом. Относительная слабость материальной и ремонтной базы Гавайских островов оказала значительное влияние на предвоенное планирование, прежде всего японское.

Архипелаг, вытянувшийся на 3600 километров с запад-северо-запада на восток-юго-восток, кажется земным раем. Среднемесячная температура меняется здесь от 18 градусов в феврале до 25 градусов в августе. На вершинах потухших вулканов зимой лежит снег. Осадки почти целиком сосредоточиваются на наветренных склонах гор (на острове Кауаи выпадает до 12 500 мм осадков в год), в то время как на остальной территории почти всегда стоит хорошая солнечная погода. На островах растут ананасы, кофе, сахарный тростник. Промышленность и в наши дни сводится к сахарной и фруктоперерабатывающей. Тогда, в тридцатые годы, острова не были туристской Меккой, но посещались уже изрядно, что при господствующей на островах атмосфере доверия, благожелательности и курортной суеты затрудняло сохранение в тайне хоть каких-то сведений, относящихся к тихоокеанскому флоту. Собственно, о перемещении американских боевых кораблей не знали на Гавайях только самые ленивые или совсем нелюбопытные.

После Оаху линия отклоняется к северо-западу, «притянутая» стратегическим «весом» Японской метрополии, и в 1200 милях от Гавайского архипелага проходит через атолл Мидуэй, остров «на полпути». Трудно переоценить влияние, который этот клочок земли, единственный между Токио и Гонолулу (Сасебо и Перл-Харбором), оказал на развитие Тихоокеанской войны.

От Мидуэя американская силовая линия сворачивает на юг и через Уэйк идет к Марианским островам. Здесь «геометрическая» стратегия начинает резко расходиться с «физической». Геометрия ведет американскую экспансию на запад — через Филиппинское море (арену ожесточенных морских битв в 1944 году), юг Филиппинского архипелага, Бруней — на Сингапур, оплот Британского владычества в Южных морях. Воздействие Австралийского континента, однако, отклоняет линию к югу, даже к юго-западу, заставляя сделать полупетлю к группе Соломоновых островов и Новой Гвинее и лишь затем вернуться в русло «оперативной геометрии». Здесь, в Южном районе западной части Тихого океана, силовые линии противников, как мы уже отмечали, тесно переплетаются.

Привходящие обстоятельства (прежде всего, участие Британской Империи в войне на стороне США, в то время как ее геополитические интересы требовали поддерживать Японию) привели к тому, что оказалась незадействованной южная, или английская, операционная линия, протянувшаяся от Сингапура на Рабаул, Брисбен (с возможным отклонением к Новой Зеландии), Фиджи, острова Общества, Панаму.

Природные условия вдоль английской противолинии примерно те же, что и на идущей ей антипараллельно американской. Следует упомянуть лишь Австралийский Большой Барьерный риф, который затрудняет навигацию вдоль восточного побережья «зеленого континента», и Панамский канал, являющийся нервным центром американского военного организма [Переслегин, Переслегина, 2003].

Связность в виртуальном пространстве

Последняя компонента обобщенной связности носит уже не геоэкономический, а скорее геокультурный характер. Речь идет о тех социальных взаимодействиях, которые осуществляются за счет общего языкового и семантического поля. Некогда такое взаимодействие сыграло решающую роль в становлении наций и государств. Сейчас значение семантической связности дополнительно возросло за счет широкого распространения интернета.

На первый взгляд, именно благодаря интернету и мировому рынку программного обеспечения все командные высоты в виртуальном мире захватили страны, говорящие на английском языке. Действительно, Запад блестяще защищает как свое языковое, так и смысловое пространство. Действительно, 90% (или 99%) современных компьютерных программ англоязычны.

Однако английский язык, являясь основным языком мировой коммуникации, практически не переносит идентичность и поэтому не вносит почти никакого вклада в национальную и региональную связность[46]. С развитием телекоммуникационных сетей все больше людей разговаривают, читают, пишут, даже думают на английском, не приобретая при этом специфических качеств, присущих англосаксонской культуре. Можно сказать, что произошло отделение британской (и равным образом американской) идентичности от английского языка.

В этих условиях концепция русского двуязычия: русский язык, как язык идентичности, плюс владение любым из мировых языков коммуникации, — даст России преимущество в борьбе за пространство смыслов. Это преимущество может быть реализовано в форме создания виртуального надгосударственного объекта, объединяющего людей, говорящих на русском языке (а поскольку русский язык представляет собой язык идентичности, то и относящихся к русской культуре).

Такой проект, позволяющий соединить — сначала в киберпространстве, а затем на правовом, экономическом и культурном уровне — геополитические потенциалы российской метрополии и русской диаспоры, носит название Русский Мир.

По сегодняшним представлениям развитие человечества за пределы индустриальной цивилизационной фазы приведет к резкому перемешиванию этносов. В новых условиях семантическая связность станет важнейшим компонентом общей территориальной связности, государство перестанет быть национальным и превратится в территориальное, а включение наций в исторический процесс начнут осуществлять виртуальные механизмы национальных Млров с фрактальными границами.

Обобщенная связность: основы теории. Теорема о связности элит

Рассмотрим область информационного пространства, ассоциированную с неким обществом, например российским. Назовем эту область семантической оболочкой указанного общества. Элементы семантической оболочки (тексты[47]) могут быть каким-то гражданам, принадлежащим этому обществу, понятны (то есть иметь для них непустой семантический спектр) или же непонятны.

Введем расстояние между элементами оболочки. Пусть оно равно нулю, если семантические спектры совпадают, и тем больше, чем меньше доля совпадающих значений. Если пересечение семантических спектров элементов А и В пусто, строим «трансляционный мост»: упорядоченный набор элементов Сп такой, что:

1) Со = А, Сn = В;

пересечение семантических спектров любых двух соседних элементов не пусто (то есть расстояние Dn между двумя соседними элементами определено), определим Di=SUMMA (I;N)Dn, назовем расстоянием между элементами А и В минимум Di при всевозможных наборах промежуточных элементов Сn.

То есть семантическое расстояние есть длина объяснения одного текста через другие: оно тем больше, чем менее связаны тексты.

По такой же схеме может быть выстроена модель семиотической связности, имеющая дело не с измеримыми текстами, но со смыслами, которые не обязательно измеримы.

Введение расстояния позволяет выстроить карту знаков/смыслов, обращающихся в данном обществе. На этой карте выделяется плотное социокультурное ядро (СК-ядро) тесно связанных смыслов и разреженная семиотическая экзосфера.

СК-ядро может быть выпуклым: любой отрезок, соединяющий точки, принадлежащие ядру, проходит внутри ядра. Это означает существование в обществе последовательного общественного мировоззрения. Если ядро рассыпается на отдельные области, разделенные экзосферой, можно говорить о некой мультикультурности. Наконец, общество с невыпуклым ядром имеет мировоззрение, но не последовательное.

Определим социокультурную связность как меру отношения объема СК-ядра к его диаметру (максимальному расстоянию между элементами, принадлежащими ядру).

Теперь поставим в соответствие любому смыслу долю тех граждан, которые могут перевести его в деятельную форму (распаковать). На полученной таким образом схеме также выделим ядро (социальное), граница которого может в общем случае не совпадать с границей СК-ядра. Определим социальную связность через меру отношения объема С-ядра к его диаметру.

Возможны следующие варианты:

А) СК-ядро и С-ядро совпадают, причем оба выпуклы и имеют высокую связность. Такое общество тождественно самому себе, оно выстроено через систему общих для социума смыслов.

Б) СК-ядро и С-ядро совпадают, но оба фрагментарны. Картина предельно неустойчивого общества, представляющего собой скорее некий «микс», нежели социальный организм.

В) Структуры социального и социокультурного ядра различны. Общество находится в зоне «ломки» деятельных, мыследеятельных или социодеятельных парадигм.

Простым, естественным и, следовательно, неправильным способом повысить социальную и социокультурную связность — это создать группы абсолютных, или универсальных, идей — то есть информационных конструктов с чрезвычайно широким информационным спектром Альтернативой является построение универсальных переводчиков (преобразователей смыслов). К таким переводчикам относятся физико-математический язык, язык человеческих инстинктов и — last, but not least — юмор.

В отличие от Универсальных Убеждений Универсальные Переводчики работают не только внутри семантической оболочки, но и вне ее, осуществляя тем самым информационную экспансию Иными словами, общество, способное и согласное относиться к себе с должной дозой иронии, не только принципиально более прочно, нежели его аналог без чувства юмора, но и в большей степени тяготеет к информационной экспансии — внедрению своих смыслов в семантические оболочки других обществ.

Предложенная модель социальной/социокультурной связности может быть развернута в гуманитарной «рамке». Для этого достаточно перейти от знакоткани к социоткани, то есть переформулировать выводы в терминах общества и общественных отношений.

В этом языке СК-связность возникает как мера единства социокультурных кодов, обусловливающих индивидуальное поведение. Разные люди могут совершать в одних и тех же ситуациях совершенно разные поступки, но если в основе мотивации лежит схожая трансценденция, мы говорим о высокой связности данного общества.

В СК-связном обществе существуют общие для всех праздники, и их доля среди «красных дней календаря» достаточно велика. Есть общедоступный язык — хотя бы в форме нейролингвистических «сигналов доступа» (в форме «языка тела»). Есть, наконец, общие стилевые и вкусовые паттерны поведения.

Парадоксально, но можно говорить о рекламе как о явлении, повышающем СК-связность Вообще говоря, связность повышает любой раздражитель, устанавливающий дополнительные корреляции в поведении индивидуумов.

Социальная С-связность есть мера единства социокультурных кодов, обусловливающих групповое поведение [Боровиков, 2002]. Иными словами, С-связность определяет, насколько со-образны[48] и со-организованы[49] общественно значимые формы деятельности. По Сунь-цзы. «Путь — это когда народ готов вместе с правителем умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнения».

Деятельностный подход к понятию связности прагматически полезен, поскольку отвечает на вопрос об основной причине непроизводительных потерь в социосистеме — будь то государство или небольшая частная фирма. Всякий социальный разрыв есть нарушение со-образности и со-организованности, то есть расстройство системы деятельностей. Для того чтобы получить конечный результат, разрыв должен быть преодолен, но на преодоление затрачиваются те или иные ресурсы.

Заметим, что, как правило, дело обстоит даже хуже, деятельность по преодолению разрыва сама по себе носит несообразный характер, и, ликвидируя одни разрывы, она создает другие. Понятно, что для преодоления новых разрывов потребуются новые обеспечивающие деятельности, тоже несообразные. Процесс носит характер «саморазогрева» и сопровождается созданием целой системы обеспечивающих деятельностей, которые сами по себе начинают требовать связующих технологий (например, в форме синхронизации).

Поскольку конечны общественные ресурсы, процесс «деятельностного» преодоления разрывов тоже конечен, но, как показывает, в частности, опыт России, это является слабым утешением.

Альтернативой «деятельностному подходу» может быть укрепление социоткани за счет выстраивания коммуникационных площадок. Речь идет об организации конструктивного диалога между социальными группами: со-образность и со-организованность повышаются путем выстраивания «моста» между конкурирующими паттернами. Мы уже отмечали, что такой «мост» может опираться либо на универсальную идею — паттерн более высокого порядка, либо на тот или иной механизм перевода, «сшивающий» паттерны.

Заметим, что такая «сшивка» носит системный характер и обычно заключается в целенаправленной трансформации общественно практикуемых деятельностей. В этом смысле стратегия есть придание нового — и общего для всех — измерения уже существующим производствам.

Для России фундаментальной социальной и экономической проблемой является построение коммуникационных площадок между тремя основными сферами: бизнесом, властью и независимыми некоммерческими социальными структурами[50]. Эта проблема может быть решена только комплексно, ибо построение частных несистемных связей приводит, как показал опыт, к катастрофическому разрыву.

Проблема «трех социально-экономических миров» может быть переформулирована в более общей форме: с точки зрения модели связности Россия более всего нуждается в создании национальной корпорации и единой элиты Можно формально показать, что социокультурная связность элиты есть необходимое условие социальной связности общества, то есть со-образности и со-организованности практикуемой им системы деятельностей.

Простейшим следствием из этой «теоремы о связности элит» является четкое разделение средств массовой информации на задающие новые паттерны поведения и системы связей (будем называть такие СМИ элитарными, лелея надежду, что именно они участвуют в формировании мировоззрения СК-элит) — и маргинальные, способствующие разрушению со-образностей[51]

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (4)

Третья Мировая война 1945—1991 гг. Борьба за социальную связность

Вторая Мировая война выделила проигравших (Франция, Италия, Германия, Япония, Великобритания), но не смогла определить отношения между победителями. Соединенные Штаты вышли из войны с неоспоримым экономическим, научно-техническим, цивилизационным преимуществом. Однако, чтобы реализовать это преимущество, требовалось выстроить новую политико-экономическую структуру мира, преодолев две очевидные, но страшные угрозы: естественного послевоенного кризиса перепроизводства[52] и разрыва с Великобританией. К чести правительства Рузвельта, обе эти угрозы были отрефлектированы еще в 1942 году, что привело к созданию знаменитого «плана Маршалла».

Советский Союз вышел из войны с лучшей в мире сухопутной армией и отлично отмобилизованной военной экономикой. Ценой этому было разрушение остальных областей народного хозяйства, прогрессирующее научное и технологическое отставание[53].

Ф. Рузвельт понимал необходимость включения СССР в орбиту «плана Маршалла». Интеграция Советского Союза и всей системы смыслов, созданных великим левым проектом XIX—XX веков, в конструируемый Вашингтонский миропорядок не только позволила бы обойтись без новой войны, но и снабдили бы проектируемый мир внутренним источником развития. Этот замысел Рузвельт, уже тяжело больной, начал реализовывать на Ялтинской конференции[54].

Способностей Г. Трумена хватило на то, чтобы реализовать простейшую версию «плана Маршалла» и нормально трудоустроить демобилизованных американских солдат, избежав очередного «марша ветеранов на Вашингтон». Но включить заведомого политического, идеологического, экономического, военного противника в собственную систему мироустройства — такая стратегия была для него слишком инновационной. Фултоновской речью Черчилля началась Третья Мировая война, называемая также «холодной».

Структура Третьей Мировой войны может быть представлена в виде следующей геополитической схемы.

Союзники, организационно оформленные как НАТО, безусловно господствуют на морях. В воздухе их преобладание заметно, однако СССР и его союзники в состоянии захватить локальное превосходство в воздухе над одним из театров военных действий.

Американский суперконтинент полностью контролируется союзниками, принадлежит им также Австралия. В Евразии господствует Советский Союз, находящийся в союзе с Китаем и в хороших отношениях с Индией. США, однако, имеют на этом материке огромный и прекрасно оборудованный Европейский плацдарм, а также контролируют островные дуги, окаймляющие континент, — Британские и Японские острова.

Колониальные страны: Африка, Австралазия, Афразия, — были включены в экономико-политическую орбиту НАТО, но степень их интегрированности была низка. Дополнительную сложность обстановке придавало существование Британской Империи — в сущности США вели Третью Мировую войну, еще не закончив Вторую.

Этим преимуществом Советский Союз не сумел или не захотел воспользоваться, сосредоточившись на борьбе с мировой колониальной системой (что объективно было на пользу США, хотя и на первых порах повышало суммарный геополитический потенциал советского блока) и ликвидации научно-технического отставания. Последняя задача неожиданно была в общих чертах решена всего за 10 лет, что позволило СССР начать игру на «ядерный пат».

В течение 1940—1950-х годов стороны реализовали свои первоначальные замыслы и полностью поделили мир. В этот период произошло несколько крупных локальных конфликтов: в Иране, вокруг Западного Берлина, в Корее. Для исхода войны существенным было то обстоятельство, что СССР не сумел поставить под контроль Западный Берлин, несмотря на то что связность этого города с общей позицией НАТО была отрицательной. Дальнейшие решения вокруг Западного Берлина, в том числе и возмутившее Запад строительство Берлинской стены, носили сугубо оборонительный характер. Определился «момент истины»: США и их союзники могут использовать отрицательно связанные участки своей позиции в качестве плацдармов, Советы тратят силы на блокаду этих плацдармов, поскольку не в состоянии их уничтожить.

Война в Корее, вероятно, рассматривалась обеими сторонами как генеральная репетиция открытого столкновения в Европе. США внесли в свой актив образцово проведенную Инчхонскую десантную операцию. Советский Союз мог быть доволен новейшими истребителями МиГ-15, поставившими под вопрос господство союзников в воздухе. С другой стороны, американские сухопутные войска не проявили должной боеспособности, а советское командование не смогло ничего противопоставить морской и воздушной мощи. Война закончилась с неопределенным результатом, Корейский полуостров до сих пор разделен на два антагонистических государства, что мешает консолидации азиатско-тихоокеанского геополитического региона.

В этот период складывается основная схема кризисов Третьей Мировой войны. Берется один из тривиальных фактов, создается его окарикатуренное информационное Представление[55], на его основании начинается давление на советское руководство. На этом участке действия западных СМИ носят провокационный характер. Как правило, спровоцировать советское руководство на семантически неадекватный ответ[56] удавалось достаточно легко. После этого наступал этап разрешения кризиса на основе предложений американской стороны в контексте чувства вины советской стороны. Такая тактика «уколов» обеспечивала «усредненный по кризисам счет» 4:2 в пользу американской стороны, что позволило американцам со временем изменить в свою пользу геополитическую позицию.

Следующая стадия войны ознаменовалась созданием ракетно-ядерного оружия и переходом к стратегии взаимного уничтожения. Карибский кризис 1962 года привел обе стороны к пониманию недопустимости «горячей» ядерной войны и установил «правила игры» на следующие тридцать лет.

Именно в 1960-е годы сложилась удивительная стратегия, обеспечившая НАТО победу в «холодной войне». Формально США и союзники продолжали привычную схему экономического и политического давления, на окраинах геополитических континентов продолжались локальные конфликты, направленные на увеличение геополитической связности (Вьетнам, Ближний Восток, Ангола, Эфиопия). В действительности речь шла о борьбе в пространстве социальной и социокультурной связности: разрушение со-организованностей между СССР и его союзниками — сначала по социалистическому лагерю, затем по Варшавскому договору. Наконец, на последней стадии, начавшейся в конце 1970-х годов, наступила очередь самого Советского Союза.

Следует оговориться: информационные объекты такой мощности, каким был Великий Левый Проект, организованный в форме СССР и социалистического лагеря, обладают значительной устойчивостью. Воздействие со стороны одной-двух «подрывных радиостанций» такие структуры выдерживают сколь угодно долгое время. США реализовали более сложную и более деятельную стратегию: обезопасив свое семантическое пространство от внешнего воздействия, пользуясь преимуществом в глобальном пространстве коммуникаций, они смогли придать всей мировой культуре антисоциалистические функции. В этой ситуации Советский Союз либо создавал абсолютный железный занавес, что с неизбежностью приводило страну к экономической и технологической катастрофе, либо терял внутреннюю связанность — причем не только между элитами и массой, но и внутри самой правящей элиты.

add

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.