Модификаторы вероятностей (стратегическое развертывание «Альтернатива»)

Первые замечания о грандиозном плане военной кампании 1941 года мы находим в ежедневных записях Ф. Гальдера: «31 января 1941 года. Встреча с командующими группами армий на квартире у главкома. Обоснованные сомнения в осуществимости Барбароссы» [Гальдер, 1967—1971]. Позднее генерал-фельдмаршал Рунштедт опубликовал некоторые заметки, сделанные им на этом совещании[203]:

«Фюрер:…следует ясно понять: нам отпущены часы, именно часы, чтобы радикальным образом изменить ситуацию. Война приобретает мировой характер; вступление в нее не только Советского Союза, но и Соединенных Штатов Америки неизбежно уже в ближайшие месяцы. Я посмотрел данные по военному производству в этих странах, и они меня испугали. Если мы не выиграем войну в 1941 г., к середине 1942 г. Рейх будет раздавлен. Таким образом, речь идет о том, чтобы в течение весны — лета 1941 года коренным образом изменить соотношение сил. Принципиально вопрос о Восточной кампании решен. Следует, однако, отдавать себе отчет, что мы вступаем в борьбу с противником, совершенно иным, нежели Франция. Русская армия — назовем вещи своими именами — разгромила в Семилетнюю войну войска Фридриха Великого, а в 1812—1814 годах — Наполеона. Опыт Мировой войны также не настраивает на оптимистический лад. Я хотел бы обратить внимание присутствующих на один принципиальный момент: опыт истории показывает, что русскую армию можно, а иногда и несложно разбить. Зато очень трудно воспользоваться плодами победы. Прошу вас высказываться, господа».

Фон Рунштедт, командующий группой армий «Юг»: В рамках стратегического плана «Барбаросса» наступление должно было вестись в двух приблизительно равных по силам группировках. Севернее Припятских болот сосредоточиваются войска групп армий «Север» и «Центр», имея задачу действовать против Белостоцкой и Минской группировок противника, прикрываясь со стороны Прибалтики явно избыточными силами в составе двух полевых и танковой армии. Южнее Припяти моя группа армий совместно с румынскими и венгерскими войсками наступает на Луцк и далее на Киев. С точки зрения штаба группы армий «Юг» этот план не обеспечивает возможности быстрого разгрома противника.

Фюрер: Вы согласны с этим, фон Бок?

Фон Бок, командующий группой армий «Центр»: Да, согласен. Весь план построен на случайном мотиве — он предполагает, что противник сохранит крайне невыгодную для него группировку войск в Белостокском выступе. Если же русское командование разместит свои войска более рационально, тогда в лучшем случае соединения Гудериана и Клейста нанесут удар по воздуху. В худшем случае мы в первый же день операции бросим танки против подготовленной долговременной обороны. Скорее всего, они даже ее прорвут, но очень дорогой ценой.

Фон Лееб, командующий группой армий «Север»: Меня беспокоят два обстоятельства. Во-первых, если русские примут решение отходить на восток, как они сделали это в 1915 году, группа армий «Север» не сможет им помешать. Даже если мы упредим противника с выходом к Западной Двине, мосты в Риге и Двинске он успеет уничтожить. Возникнет неизбежная оперативная пауза, за время которой противник значительными силами займет оборону по реке.

Фюрер: Я должен понимать вас так, что наряду с разрывом между смежными флангами групп армий «Юг» и «Центр» в районе Припятских болот, вы прогнозируете еще и разрыв между группами армий «Север» и «Центр»?

Фон Лееб: Да, потому что, если дела у Бока пойдут сколько-нибудь хорошо, он к десятому-двенадцатому дню операции подойдет к Смоленску и переправится через Днепр. Я же смогу только начать форсирование Западной Двины не раньше двадцатого дня. Само по себе это приведет к обязательной потере темпа в наступлении четвертой, а возможно, и третьей танковой группы.

Фон Рунштедт; Иными словами, если противник не окажет нам любезности дать разгромить себя в приграничных районах страны, мы почти неизбежно потеряем время на линии Западная Двина-Днепр.

Фон Лееб: Прогнозируемая задержка наступления может иметь существенное значение, если русские воспользуются оперативной паузой для того, чтобы вывести Финляндию из войны…»

Следствием этого совещания явился знаменитый «меморандум Манштейна»1[204], составленный по прямому указанию А. Гитлера. Приведем здесь выдержки из этого замечательного документа, полный текст которого можно найти в любом аналитическом издании, посвященном плану «Шлиффен».

«Достижение стратегической цели компании — разгрома Советского Союза и вывода его из войны, как военной и экономической (в идеале — и политической) силы — затрудняется прежде всего размерами русской территории.

Следует считаться с четырьмя возможными планами действий русских».

Превентивная война с наступлением:

а) на Бухарест-Плоешти;

б) на Люблин, далее на Будапешт-Вену с поворотом на Бухарест-Плоешти либо на Берлин;

в) на Варшаву с поворотом на Кенигсберг или на Данциг;

г) на Варшаву с дальнейшим движением на Лодзь и Берлин;

д) наступление против Финляндии (возможно, в координации с англичанами, действующими против Северной Норвегии).

Наступления могут быть поддержаны воздушными и морскими (прежде всего на Черном море: в Румынии, Болгарии или Турции) десантами.

Оборона по линии старых укрепрайонов.

Оборона по линии Западная Двина-Днепр.

Глубокое отступление на линию промышленных районов: Ленинград, Москва, Харьков, Ростов-на-Дону.

Стратегический план должен обеспечить безусловный и быстрый разгром противника вне зависимости от того, какой план будет им избран. Это подразумевает глубокий обходный маневр с выходом в тыл «линии промышленных районов».

Поскольку для двойного охвата не хватает сил, единственной возможностью остается «шлиффеновское наступление».

Желательность скоординировать в операции действия армии и флота приводит к выбору левого (северного) фланга как ударного.

Таким образом, следует нанести главный удар в Прибалтике.

Действующая там группа армий «Север» (при поддержке прикрывающий ее правый фланг группы армий «Центр») должна разгромить войска противника на Северо-Западе, захватить Ригу и Двинск, войти в районе Новгорода в соприкосновение с финскими войсками и далее развернуть наступление на Ярославль, Казань, Горький, обходя Москву с востока.

Такой план сулит быстрый и полный успех, однако:

Удар из Финляндии на Ленинград и далее на Новгород не обеспечен достаточным количеством сил и средств, что может привести к соединению войск союзников в районе Мги и потери оперативного времени.

Перед группой армий «Север» стоит задача с боем преодолеть оборонительную линию Западной Двины в нижнем течении, что также может привести к серьезным задержкам.

И главное, развернуть в Восточной Пруссии количество войск, потребных для операции «Шлиффен», не представлялось возможным.

Исходя из этого, предлагается произвести развертывание на территории противника — в ходе Сааремской, Пярнуской и Рижской десантных операций»[205].

Следующий шаг был сделан на закрытом совещании в поместье Геринга. Можно только присоединиться к официальной германской историографии, называющей историческим это совещание, на котором были сформулированы понятия «тотальной войны» и выработана концепция Европейского Союза. Впервые был поставлен вопрос о психологическом и, в известном смысле, о цивилизационном содержании войны.

Присутствовали фюрер, рейхсмаршал авиации Г. Геринг, Ф. Гальдер и А. Хойзингер. Кроме того, был приглашен Э. Манштейн по случаю назначения временно исполняющим обязанности командующего четвертой танковой группой[206].

Участники признали, что война «Осью» проиграна. Или, словами Г. Геринга: «при правильных и своевременных действиях антигитлеровской коалиции, эта коалиция побеждает, используя простые технические приемы».

Тем самым высшие иерархи Рейха согласились с концепцией А. Гитлера, согласно которой стратегический план летней кампании 1941 г. должен провоцировать противников на совершение ошибок.

Анализируя сложившуюся обстановку, фюрер сказал:

«Причина вероятного поражения Рейха лежит в основном в морально-этической плоскости. Германия взяла на себя инициативу развязывания войны и нарушения международного законодательства.

Как минимум это повлекло за собой откровенно негативную для Германии позицию США. В сущности, с лета 1940 г. можно говорить о ”неофициальном” участии США в войне на стороне Великобритании. Тем самым ресурсы Германии оказались противопоставлены ресурсам остального мира.

Стараниями гестапо и иных одиозных организаций, пропаганда союзников работает в идеальных условиях. Соблазнительно предположить, что те, кто определяет в Рейхе оккупационную политику, являются платными агентами англичан, но увы — предательство в отличие от глупости имеет какие-то пределы.

Насколько можно понять из представленных рейхсмаршалом документов, шансы включить оккупированные территории в нормальный экономико-информационный кругооборот минимальны, и, напротив, эти территории постоянно будут потреблять наши войска и ресурсы.

И не будем заблуждаться: общий психологический настрой у наций, сражающихся против нацистского варварства, достаточно высок.

Все это — почти невидимые, эфемерные факторы, но благодаря им война приобрела для союзников сакральное значение (Крестовый поход), что сделало невозможным заключение компромиссного мира.

Я много размышлял о параноидальной уверенности Запада в неизбежной победе Добра над Злом… раз уж немцы добровольно взяли на себя роль Зла, они, с точки зрения западного обывателя, обречены. Уверенность в неизбежности победы, разделяемая свободными народами, есть реальная стратегическая сила.

У германского народа, над которым довлеет негативный опыт прошлой войны, подобной уверенности нет, несмотря на все одержанные нами громкие победы.

Как ни трудно сказать это, но националистическая идея, спасительная для послеверсальской страны, не соответствует требованиям момента и не отвечает идеологическим потребностям Германии — повелительницы Европы. В этой связи нам придется пересмотреть внутреннюю политику Рейха.

Со времен Гинденбурга мы много твердили о «тотальности войны», о «напряжении всех сил нации», но так никогда и не дали себе труда понять, что на самом деле означают эти слова — напряжение всех сил. С этого дня я освобождаю вас и себя от химеры, называемой мировоззрением. Отбросьте все убеждения, забудьте все предрассудки — личные, классовые, религиозные, клановые, национал-социалистические, — если только они мешают добиться победы и мира».

В ответ Г. Геринг сформулировал концепцию «позитивной цели» войны. Позднее она была оформлена А. Хойзингером, И. Риббентропом и А. Гитлером в виде «Потсдамской декларации», провозглашающей задачи и цели Европейского Союза.

Весной 1941 года обстановка накаляется. Участники тех тревожных предгрозовых дней — все как один — говорят о резком изменении психологической атмосферы в Рейхе. Как было показано А. Силантьевым в «Теории информационных объектов», в стране (начиная с высших штабов и далее по линии вертикальных связей), произошло переключение «энергетической подпитки» с низших на высшие моды националистического эгрегора. Хотя это явление было вызвано искусственно, держалось на личном магнетизме фюрера и оказалось нестойким, оно привело к макроскопическим изменениям в распределении исторических вероятностей и стало предвестником «революции сознания» 1968 года.

Между тем Мировая война шла своим чередом. Переворот в Югославии и тяжелые проблемы на итало-греческом фронте вызвали к жизни операцию «Марита». Наступление на Балканах стало бы фатальной ошибкой Рейха, если бы оно не оказалось включено в общий реестр кампании 1941 года, в схему метаоперации «Альтернатива».

Предварительная директива по развертыванию «Альтернативы» была отдана одновременно с началом югославской кампании. Это означало, что у ответственных исполнителей оставалось лишь несколько недель, чтобы выполнить колоссальный объем намеченных мероприятий. Фюрер не зря говорил о напряжении действительно всех сил безраздельно преданного ему в тот момент Рейха.

«Я решил немедленно после завершения операции на Балканах начать наступления „Типерион“, „Морской Лев“ и „Блау“.

Целью развертывания «Гипериона» является дальнейшее оказание помощи итальянскому союзнику, а также отвлечение внимание Англии и России на Средиземноморский регион. Предусматривается проведение непрерывной операции против Мальты и Тобрука с развитием на Александрию и Суэц. Командование на местах должно уяснить, что в течение весны-лета 1941 года резервы противника, находящиеся в Северной Африке, на Островах и на Ближнем Востоке, должны быть скованы любой ценой, вплоть до самого существования экспедиционного корпуса.

Общая координация действий вооруженных сил «Оси» на Средиземном море возлагается на рейхсмаршала Геринга.

Целью развертывания «Морского Льва» является стратегическая дезинформация командования Красной Армии. Я один несу ответственность за решение, граничащее с безумием: высадить на английском побережье войска группы армий «Запад», несмотря на то что практически вся авиация и большая часть флота Рейха, в том числе высадочные средства, будут в последующие дни задействованы на Востоке. В течение месяца или двух войскам генерал-фельдмаршала Листа придется рассчитывать только на самих себя и удерживать плацдарм при недостаточном снабжении и в условиях вероятного превосходства противника в воздухе. Если какая-то армия в мире и сможет сделать это, то только армия Великой Германии.

Целью наступления «Блау» является развертывание на территории Латвии и Эстонии войск специальной Десантной группы армий, захват мостов через Западную Двину, соединение частей и соединений, наступающих с прибалтийских плацдармов, с корпусами группы армий «Север», дальнейшее продвижение к Пскову и Новгороду, установление взаимодействия с войсками немецко-финской группы армий «Финляндия» и в конечном итоге занятие выгодного оперативного положения для последующего осуществления плана «Шлиффен».

Верховное главнокомандование оставляет за собой принятие решения о вступлении в силу директивы «Шлиффен»»[207].

Организационно директива «Альтернатива» предусматривала выделение из состава группы армий «Запад» и войск в Германии специальной Десантной группы армий, базирующейся на Кенигсберг, Данциг, Киль. Войска этой армейской группы при поддержке основных сил Океанского флота Германии, отдельного воздушного флота[208] и воздушно-десантных войск должны были овладеть островами Моозундского архипелага и районом города Рига. (Действиям в Эстонии отводилась вспомогательная роль.)

Таким образом, Десантная группа армий развертывалась на территории противника, захватывая оперативные центры позиции (Рига и Саарема) и прорывая в первый же день операции линию обороны по Западной Двине.

Группировка войск на Карельском перешейке усиливалась за счет 18-й германской армии, перевозимой из Германии.

Предполагалось, что Десантная группа армий, развертываясь, войдет во взаимодействие с группой армий «Север» в районе Шауляя. В ходе общего наступления северного крыла немецкие войска встретятся с финнами в районах Нарвы, Луги, Новгорода.

В дальнейшем предполагалось наступать в рамках исходной идеи плана «Шлиффен» — на Рыбинск и Ярославль с обходом Москвы с северо-востока; финская армия прикрывала операцию продвижением в направлении Архангельска.

Взаимодействие войск левого крыла (группы армий «Финляндия», «Десантная», «Север») обеспечивалось подчинением их общему начальнику — командующему Северным оперативным направлением.

На группу армий «Центр» была возложена задача прикрытия южного фланга СОНа, чего рекомендовалось достичь наступлением в направлении на Минск, Витебск.

Группа армий «Юг» выполняла самостоятельный шлиффеновский маневр в правобережной Украине.

План «Альтернатива» был шедевром, но он требовал от исполнителей напряжения всех сил и сверх того безукоризненной работы всех звеньев Генерального штаба. Речь шла о том, чтобы бросить в огонь сражения все силы, которыми располагала Германия. В резерв не выделялось ни одной дивизии. Поколдовав над графиками перемещения войск[209], Гальдер и Хойзингер сумели создать виртуальные резервы: «удалось, не имея специально выделенных войск, постоянно иметь свободные группировки в районе крупных железнодорожных узлов. Так, одна из таких групп, носящая название ОГ „Польша“ была готова к отражению возможной атаки на Варшаву в первых числах мая. За несколько дней до начала операции „Альтернатива“ отдельные части данной группы были передислоцированы на предписанные им позиции почти из всех групп Армий Восточного фронта. Так что, если бы русские все-таки организовали мощный танковый удар на Варшаву, их ждал бы любопытный сюрприз. Аналогичные группы в различное время существовали в Кракове и Познани»[210].

Уникальность «Альтернативы» состояла еще и в том, что оперативный план, насколько можно судить, представлял собой продукт творческого взаимодействия гениального дилетанта и высокоталантливых профессионалов из ОКХ. Со свойственным ему юмором Ф. Гальдер пишет в своих мемуарах: «Сначала один генерал-фельдмаршал предлагает осуществить переброску нескольких дивизий неподготовленных солдат в глубокий тыл противника, используя практически всю транспортную авиацию Германии и Италии. Даже если бы удалось решить проблемы с переброской всего этого количества самолетов из Италии и Греции и их размещением в Восточной Прусии, совершенно невозможной выглядит попытка последовательной посадки трех сотен самолетов на русскую (sic!) автомобильную дорогу, не говоря уже о безаварийном взлете с нее. Я уже не говорю о том, что при планировании данной операции этот генерал-фельдмаршал рассчитывал на то, что все самолеты еще и не понесут ощутимых потерь в течение как минимум трехдневного воздушного моста!

Затем другой не менее опытный, хотя и безумный военачальник, но уже в чине ефрейтора (я нарочно не называю фамилий, дабы не обидеть чем-то этих умных и талантливых людей, просто взявшихся не за свое дело) пытается запланировать выгрузку десанта на необорудованное побережье прямо с океанских лайнеров…

Всего только мысль о возможности проведения подобных замыслов в жизнь побудила меня к решительным действиям. В кратчайшее время мне, с неоценимой помощью Оперативного отдела, пришлось пересмотреть планы всех тех операций, которые вызывали сомнение в своей реализуемости. Прежде всего это касалось собственно операции Блау. В результате мне удалось не только избавиться от запредельно рискованных действий, подобных описанным выше, но и сэкономить значительное количество ресурсов. Правда, для этого и пришлось просмотреть не менее четырех основных вариантов расположения войск и распределения транспортных средств.

При подготовке этих вариантов серьезно пригодился накопившийся опыт в планировании перебросок и размещения войск. К тому времени уже был полностью разработан план эвакуации войск из Югославии и Греции. Первоначально на это мероприятие отводилось 18 дней, теперь я смог бы завершить отвод всего за неделю. Одновременно в Генеральном штабе прорабатывалась процедура переброски войск с Западного фронта на Восточный. Эта операция по размаху и сложности до сих пор мне напоминает поворот великих северных рек на юг, по слухам, планируемый русскими[211].

Как ни странно, наибольшие трудности в кампании вызвало планирование сосредоточения войск группы армий «Север». В самом деле, весьма затруднительно вместить более полумиллиона человек в Восточную Пруссию, да так, чтобы они не мешали передвижениям друг друга и были готовы к выполнению самых разнообразных задач. В результате корпуса группы генерал-полковника Клюге растянулись от Тильзита до Быдгоща, практически на 500 км. Как показала практика, столь внимательный подход к сосредоточению войск себя оправдал. Например, во время известного наступления русских из Белостокского выступа на северо-запад, на пути противника встали корпуса именно Группы армий «Север», заранее готовые к такому развитию событий, но также и могущие через короткое время присоединиться к наступающим частям 3-й танковой группы».

Фюрер не оставил воспоминаний, но известно, что он весьма резко возражал против распространенного утверждения, что план «Альтернатива» не имел аналогов в военной истории. В интервью советскому журналу «Новый мир» он заявил, в частности: «Основная идея была прямо и непосредственно взята у Наполеона. Великая Армия, приковав внимание противника к Булонскому лагерю, форсированным маршем устремилась на территорию Германии, где и развернулась из походного порядка в боевой, попутно окружив в Ульме авангардную армию Мака. Никто в Генштабе не верил, что удастся скрыть от Сталина подготовку войны на Востоке. Поэтому понадобился „Морской Лев“ — если что-то и могло убедить русское командование в том, что мы надолго завязли на Западе, то только реальная высадка на английской территории. После нее все предостережения агентурной и общевойсковой разведки относительно „Блау“, „Альтернативы“ и „Шлиффена“ воспринимались как очевидная дезинформация. Пишут, что русские „не смогли обнаружить немецкий десантный флот на Балтике“. Конечно же, его обнаружили, и не один раз. Поверить не смогли…

Далее, в условиях неизбежной войны между СССР и Германией мы были заинтересованы в том, чтобы Сталин нанес удар первым. В Генштабе рассматривались две возможные версии — действия против союзников Германии, то есть нападение на Румынию и Финляндию, и атака непосредственно германских войск в Польше и Восточной Пруссии. Второй вариант был более опасен, но в целом нас устраивали оба.

Здесь опять-таки необходимо сослаться на пример Наполеона. В кампании 1806 года он предоставил Пруссии кажущееся преимущество во времени, спровоцировав ее на несвоевременное наступление. Мы сделали то же самое. Жуков и Тимошенко считали, что у них есть по крайней мере месяц, в течение которого немецкая авиация и сухопутные войска будут скованы на Западе, в Югославии и Греции. В действительности с переброской сухопутных войск мы уложились в двенадцать дней, а авиация — за счет «Маятника» — появилась в Румынии и Польше уже на третий день войны»[212].

Операция «Маятник», разработанная Хойзингером и Ешоннеком, была столь же тривиальна для дилетанта, сколь невозможна для профессионала. Речь шла о последовательном использовании внутренних операционных линий.

В Первую Мировую войну Германия едва не взяла верх над своими неизмеримо более сильными противниками за счет быстрого маневра соединениями между Западным и Восточным фронтом. Осуществлялся этот маневр по 19 сквозным железнодорожным колеям. В рамках указаний фюрера и Геринга о развертывании «Альтернативы» был создан аналог сквозных магистралей для авиации.

Многие до сих пор считают, что авиационное соединение можно перемещать между аэродромами со скоростью самолета. В действительности воздушное соединение включает в себя многочисленные аэродромные службы и систему снабжения горючим и боеприпасами. Потому перебазирование авиации — дело более сложное и более долгое, нежели переброска стрелковых частей или даже танковых групп. Летом 1940 года Герингу, Шперле и Кессельрингу понадобилось больше месяца для того, чтобы переместить базовые аэродромы Люфтваффе из района Рейна к побережью.

На совещании в Карнхалле 7 февраля 1941 года А. Гитлер в общей форме поставил вопрос о значительном увеличении мобильности авиации Рейха. Первоначальное обсуждение этой проблемы в штабе ОКЛ свелось к обоснованию причин, по которым сделать это невозможно. Фюрер, у которого вошло в привычку никак не реагировать на первое «нет», обратил, однако, внимание рейхсмаршала на ряд приемов, применявшихся в сухопутных войсках во время позиционной войны: войска перебрасывались без имущества и снаряжения. Другими словами, тяжелое вооружение считалось принадлежащим участку фронта, а не конкретному армейскому корпусу.

Ешоннек предложил эскизный план, предусматривающий создание новой административной структуры — мобильного Резервного воздушного флота. Хотя фюрер со вздохом облегчения согласился с данным сугубо компромиссным решением, рейхсмаршал не был удовлетворен паллиативными мерами. И именно в эти дни ему на глаза попалась статья А. Хойзингера, проводившего любопытные аналогии между позиционной войной на Западном фронте в Первую Мировую войну и действиями авиации в «Битве за Англию». Геринг пригласил начальника оперативного отдела ОКХ на очередное совещание руководящих звеньев Люфтваффе и предложил Хойзингеру рассмотреть проблему «вне всякой авиационной специфики». Результатом совместной работы штабистов ОКХ и ОКЛ оказалась операция «Маятник», название которой стало нарицательным.

«Хойзингер сумел свести неразрешимую проблему создания мобильных авиационных соединений к тривиальной задаче из области теории графов. Слишком громоздкая в новых условиях эскадра была упразднена, основной единицей планирования стал аэродром, снабженный всем необходимым для обеспечения боевой работы более управляемой и маневренной группы. На первый взгляд, это решение выглядело на удивление неэкономичным: „Маятник“ поглотил три четверти всего стратегического запаса горючего Рейха, а также весь материальный резерв Люфтваффе и Люфтганзы. Однако при планировании „Альтернативы“ „вистов“ не считали».

«…В нашем случае авиационных направлений было семь; транспортная задача сводилась к тому, что между этими направлениями надлежало осуществлять любые переброски — возможно, даже всех наличных самолетов, — и притом в течение светового дня. Чтобы самолет мог совершать такие перелеты, он должен „знать“ по одному аэродрому в каждом из направлений, и в случае необходимости — аэродромы подскока. Это естественное требование сразу приводит к идее проволок —  подграфов сети аэродромов, заданных для каждого самолета. Укрупняя единицу планирования, приходим к проволокам для воздушного соединения, под которым понимается максимальное количество самолетов, которые могут обслуживаться на одном аэродроме, а именно — группа»[213].

Фюрер предложил привлечь к перевозкам по «Маятнику» резерв пилотов из числа тех, у кого не хватало налета для использования в боевой линии. Если такая мера и носила крайний характер, она, во всяком случае, выглядела естественнее, нежели использование на фронте курсантов военных училищ, что было характерно для Советского Союза на поздних этапах кампании 1941 года.

Несмотря на круглосуточную работу всех служб, «Маятник» вплоть до начала сражения оставался бумажной разработкой — ни один из выводов Хойзингера не был проверен на практике. Во время встречи на высшем уровне в Рейкьявике после Карибского кризиса 1962 года А. Хойзингер признался Б. Лиддел-Гарту: 

«Я до сих пор не понимаю, почему все это получилось. Переброски делались с листа и прошли буквально без сучка, без задоринки. Я определял технические потери в „Маятнике“ в 25%, из них 10% — безвозвратные. В реальности общие потери не превысили 5%.

Самое интересное заключается в том, что после войны мы попытались разыграть «Маятник» на маневрах 1948 года, и это было душераздирающее зрелище. Потребовалось около двух лет тяжелого труда, чтобы довести схему до работоспособного состояния»[214]

II. Изменение Реальности

1. Personalia

На 30 апреля 1941 года вооруженные силы «Оси» в Европе были развернуты следующим образом.

Южное Оперативное направление (зона ответственности «Гиперион»):

Общее руководство осуществляет рейхсмаршал авиации Г. Геринг. Направление включает итало-германскую группу армий «Средиземноморье» под командованием генерал-полковника Э. Роммеля (Африканский корпус, воздушно-десантный корпус, итальянская африканская армия, 51-й корпус из состава 2-й армии, 18-й горный корпус из состава 12-й армии), итальянский флот, авиационные соединения. (Задействованные немецкие войска: 2 воздушно-десантные, 2 горные, 2 пехотные, танковая и моторизованная дивизии.)

Западное Оперативное направление (зона ответственности «Морской Лев»):

Общее руководство и тактическое командование группой армий «Запад» (1,7, 15-я армии, танковая группа «Нормандия»: 24 пехотные, 2 танковые, 1 моторизованная дивизии) осуществляет генерал-фельдмаршал В. Лист.

Восточное Оперативное направление (зона ответственности «Припять»):

Общее руководство и тактическое командование группой армий «Юг» осуществляет генерал-фельдмаршал К. Рундштедт.

Группа армий «Юг» (К. Рунштедт): 17-я армия (5 пехотных, 3 легкие, 2 горнострелковые, 2 охранные дивизии), 11-я армия (11 пехотных дивизий), 1-я танковая группа (8 пехотных, 3 танковые, 3 моторизованные дивизии), румынская армия, венгерский корпус.

Группа армий «Центр» (Ф. Бок): 4-я армия (12 пехотных дивизий), 12-я армия (12 пехотных дивизий), 3-я танковая группа (4 пехотные, 2 танковые, 3 моторизованные дивизии), 4 дивизии непосредственного подчинения.

Всего задействовано немецких войск: 52 пехотные, 3 легкие, 3 горные, 6 охранных, 4 танковые, 4 моторизованные дивизии.

Северное Оперативное направление (зона ответственности «Альтернатива»):

Общее руководство и тактическое командование Десантной группой армий осуществляет генерал-фельдмаршал барон фон Глук.

Группа армий «Финляндия» (В. Лееб): 18-я германская армия (6 пехотных дивизий), норвежский горный корпус (2 горные дивизии), 61-й корпус, финская армия.

Десантная группа армий (фон Глук): 8-я армия (4 пехотные дивизии), 3-я армия (12 пехотных, две танковые, моторизованная дивизии), 6-я армия (4 пехотные, 1 танковая дивизии).

Группа армий «Север» (Г. Клюге): 16-я армия (12 стрелковых дивизий), 9-я (9 пехотных дивизий, 3 охранные дивизии), 2-я армия (12 стрелковых дивизий), 2-я танковая группа (4 танковые, 3 моторизованные дивизии), 4-я танковая группа (4 танковые, 3 моторизованные дивизии).

Всего задействовано немецких войск: 64 пехотных, 2 горных, 9 танковых, 5 моторизованных дивизий[215].

Таким образом, немецкое командование привлекло к нанесению главного удара 139 пехотных, 3 легких, 6 горных, 9 охранных, 2 воздушно-десантных, 19 танковых, 15 моторизованных дивизий. Практически это было все, что имелось в распоряжении Германии, включая внутренние, охранные и оккупационные войска, тыловые службы. Данные источников расходятся относительно того, какая часть из перечисленных дивизий и корпусов существовала преимущественно на бумаге: в первой половине 1941 года ОКХ формировал 58 дивизионных, 16 корпусных и 4 армейских штаба, все они были включены в оперативное расписание (и соответственно вошли в приведенную выше таблицу). Как отмечал В. Браухич, «часто балансировка поддерживалась не в реальном, а в информационном пространстве — там, где не хватало войск, распускались слухи об их наличии и создавались высшие штабы, имитирующие боевую работу соединений дивизионного состава; вместо танков использовались раскрашенные в камуфляжные цвета „фольксвагены“; роль недостающих эсминцев и легких крейсеров успешно выполнили шаланды, боты, сейнера, баркасы и прочая плавающая мелочь, сыгравшая в Северном море знаменитый „Вальс Отражений“»[216].

При проведении в жизнь столь сложной системы операций, как «Альтернатива», важнейшее значение приобретала проблема командования. В данном случае она усугублялась тем фактом, что сплошь и рядом наиболее тяжелые и опасные оперативные задачи выглядели наименее престижными. В дни, предшествующие развертыванию «Альтернативы», все высшее командование Вермахта прошло испытание чеканной формулировкой Шлиффена — «больше быть, чем казаться».

С замещением высших командных должностей в «Альтернативе» связана историческая загадка, породившая не меньше споров, нежели проблема личности В. Шекспира. Понятно, что речь идет о командующем Северным Оперативным направлением, который не принимал участия ни в предшествующих, ни в последующих событиях войны. Первоначально назначение «барона фон Глука» было воспринято военными как сугубо политический акт фюрера, вызванный постоянными конфликтами между фон Леебом и Клюге. Однако проведенные в марте-апреле штабные игры резко повысили престиж Барона; в мае, когда началось сражение, он уже пользовался непререкаемым авторитетом в войсках и высших штабах[217]. Большинство историков считают известный очерк «Поход Барона» апокрифом, созданным в штабе Десантной группы армий. Следует все же признать, что если этот документ и не принадлежит самому командующему, то он явно написан близким к нему человеком. Заметим здесь, что «Поход Барона» был впервые издан в 1953 году (в юбилейном сборнике, посвященном десятилетию «Альтернативы»), причем в качестве авторов комментариев выступали Браухич и Гальдер; вступительная статья принадлежала фюреру.

2. Отвлекающие действия на Средиземном море

Наступлению на Средиземном море придавалось совершенно особое значение. Здесь должны были пройти проверку идеи и методы, положенные в основу весенне-летней кампании 1941 года, и прежде всего концепция непрерывной операции. В военно-исторической литературе этот принцип нередко приписывают фюреру, однако уже Субудай применял непрерывную операцию вполне сознательно; а Наполеон положил данный метод организации войны в основу своей блистательной Итальянской кампании. Позднее, в Русско-японскую войну, принцип непрерывности использовался Того, во время событий 1914—1918 гг. Макензеном.

Суть непрерывной операции — в сломе естественных биоритмов крупных соединений. Как правило, период активности сменяется временем, необходимым для отдыха, перегруппировки, восстановления сил, затишья на фронте. В приложении к войне это означает, что каждое воздушное соединение имеет свой коэффициент использования, определяющий, какую часть общего времени кампании он может использоваться активно. Соблазнительно компенсировать недостаток ресурсов увеличением этого коэффициента. В действительности, однако, ритмы объективны и в первом приближении рабочие частоты совпадают у обоих противников.

Тем не менее одна из сторон может резко повысить темп «игры», беря взаймы у будущего. В данном случае Рейх искусственно увеличивал коэффициент использования войск, самолетов и кораблей в мае-июне, расплачиваясь за это резким упадком активности осенью и зимой. Последнее несомненно привело к затягиванию войны и спровоцировало бледную и бестолковую кампанию 1942 года, однако в целом расчет фюрера оправдался: в критические дни начала сражения мощь вооруженных сил «Оси» почти утроилась за счет «повторного боевого применения» уже задействованных частей и соединений, когда один и тот же десантный корпус с промежутком в несколько дней сражается на Мальте и на Кипре, а затем он экстренно перебрасывается на русский фронт (частично по «Маятнику») и обеспечивает захват мостов через Ригу.

Литература по операции «Гиперион» весьма обширна (прежде всего следует упомянуть «Стратегию непрямых действий» Б. Лиддел-Гарта и «Борьбу за Средиземное море» Б. Перретта), однако метафорой этой необычной кампании, несомненно, является очерк, написанный Г. Герингом для «Всемирной истории войн, обработанной „Сатириконом“:

«Итак первая цель — Мальта. Но Горячо Любимый Рейхсмаршал поставил вопрос о том, что без поддержки флота ВВС понесут слишком большие потери, а выводить флот только для поддержки мелкой десантной операции как-то несолидно.

В ответ на это генерал-полковник Роммель высказал мысль в том духе, что, мол, флот мог бы помочь ему под Тобруком и заодно эскортировал бы ему очередной конвой с горючкой и боеприпасами и, в конце концов, неплохо было бы избавить англичан от Александрии. <…> Часа три спустя наш скромный «Ударный флот транспортов» вышел в море, так как Горячо Любимый Рейхсмаршал хотел пить утренний кофе уже на Мальте.

Но, к сожалению, кофе не получился утренним, к тому же «Литторио» порядочно трясло от выстрелов орудий главного калибра, чего Горячо Любимый Рейхсмаршал, прямо скажем, не любил. К счастью через полчаса (в 5:00 03 05.41) начался второй авианалет, и трясти стало поменьше. Но только Геринг решил досмотреть прерванный сон, как высадившийся в 5:30 воздушно-десантный полк встретил сопротивление и, яростно матерясь по радио, запросил помощи. Ему помогал весь флот. К тому же мимо совершенно случайно пролетала планерная дивизия, которая, услышав весь этот шум, решила, что без нее на Мальте ну никак не обойдутся. После этого начал материться уже Генштаб…»[218]

3. Отвлекающие действия в Северном море и на Британских островах

Операция «Морской Лев» была самой сложной из числа запроектированных «Альтернативой». Сама по себе она носила сугубо демонстративный характер, но какие-то шансы на успех, пусть временный и иллюзорный, ей могли обеспечить только отвлекающие маневры, построенные с нарушением уже всех правил и традиций войны. После того как в 1940 году Вермахт не решился на десантную операцию против разбитой английской армии, войскам группы армий «Запад» предстояло действовать против противника, вполне оправившегося и выстроившего долговременную оборону. Не только господство на море, но и господство в воздухе над Островами безоговорочно принадлежало англичанам. Листу не хватало высадочных средств (основная часть тоннажа была задействована на Балтике), тральщиков, десантной авиации. И тем не менее…

Операция «Морской Лев» была соткана из пустоты.

Ее рисунок строился на многостороннем маневре крейсерскими соединениями. Речь шла о том, чтобы одновременным выходом в море нескольких рейдерских групп отвлечь корабли Его Величества от выполнения насущных задач в Ла-Манше и Северном море. Далее вступал в действие «Вальс Отражений».

«Целью совместной операции флота, сухопутных сил и Люфтваффе „Вальс Отражений“ является отвлечение флота противника россыпью ложных целей в Северном и Ирландском море.

Используются эскортные корабли флота, все способные выйти в море мелкие суда, десантные корабли. Операция включает: создание в Северном море искусственного слабого задымления, сокращающего видимость до 2-3 миль; иммитацию ложных целей (ложные перископы п/л, малые корабли с усиленной отражательной поверхностью — вогнутый железный лист, выкрашенный «для красоты» алюминиевой краской и пр.).

В задачу авиации входит создание противнику максимальных затруднений при атаках, в том числе — при атаках ложных целей.

Для увеличения количества ложных целей в Ла-Манше следует использовать в своих целях незаконную эмиграцию из Бельгии, Дании и Франции. В этих организуется утечка информации об операции «блокада», призванной с 20 числа «закрыть» побережье и резкое увеличение давления на население в приморских районах.

Корабли «Вальса» должны заполнять Северное море и Ла-Манш максимально хаотично. Отвлекающие суда идут под разнообразными флагами (включая советский и американский). От них требуется максимально затягивать досмотр. При необходимости корабли могут капитулировать в рамках операции „Милосердие“».

«Милосердие» предусматривало сдачу в плен десантных средств, застигнутых на переходе, и последующее их освобождение на английской земле. До этого, впрочем, дело не дошло. Шестого мая «Маятник», до этого озабоченный насыщением противовоздушной обороны Восточного фронта, заработал на Англию. Принцип удвоения, с математической точностью выведенный Хойзингером, превратился из абстрактных цифр в конкретные самолеты. Их было около 1500[219]. Погода не оставляла желать лучшего.

Для того чтобы наверняка сломить сопротивление британской авиации в первый же день операции (начиная с 10 мая «Маятник» начинал обратное движение: на повестке дня стояла высадка «Блау»), А. Кессельринг принял решение нанести удар по выявленным агентурной разведкой линиям связи, радиолокационным станциям и центрам наведения истребительной авиации. В ночь на седьмое мая легкие самолеты, действуя на малой высоте, высадили на английской территории диверсионные подразделения Абвера — с той же задачей: нарушить связь и электроснабжение.

Утром седьмого мая начался выход в море рейдерских групп (операция «Кольцо Нибелунгов»). И внезапно, через четыре часа после рассвета, когда по статистике внимание операторов максимально ослабевает, первые волны германских истребителей прошли над Ла-Маншем.

Действия диверсантов были не слишком удачны, но какая-то часть стратегически важных коммуникационных линий все же вышла из строя. Это не воспринималось как проблема — в конце концов, был не 1940 год, английские части успели приобрести приличный боевой опыт, и на восстановление системы связи в полном объеме было нужно совсем немного времени — один или два часа.

Кессельринг не дал Даудингу этого времени.

Разработанная студентами-математиками схема хаотичного налета позволила нащупать слабые места в системе ПВО Южной Англии. Туда и устремились бомбардировщики. К четырем часам дня Даудинг понял, что схема обороны с использованием центрального наведения выведена из строя.

Произошло то, о чем предупреждал профессор Линдеманн, научный консультант Черчилля: централизованная система более устойчива, нежели сетевая, но если она разваливается, она разваливается сразу и полностью. И не было уже никакой возможности передать группам и эскадронам, что необходима инициатива с их стороны, что система раннего предупреждения не функционирует и что ни при каких обстоятельствах помощи не будет[220].

Операция 2-го воздушного флота носила непрерывный характер: за первым налетом последовал второй, затем над Англией появились ночные истребители. К вечеру 8 мая У. Черчилль, получив приблизительное представление о масштабе потерь 10-й и 11-й групп, потрясенно воскликнул: «Это же Балаклава!». На следующий день воздушное наступление продолжалось в тех же масштабах. А в полночь 10 мая, когда на Ла-Манше и в Северном море вовсю шел «Вальс Отражений», радио передало обращение великого фюрера германской нации к народу Единой Ирландии. Черчилль уже знал, что из Шербура и Бреста вышли транспорта, что немецкие «карманные» линкоры (позавчера замеченные в Атлантике) внезапно повернули на северо-восток и взяли курс на Ирландское море.

…Утром 10 мая радиопередатчики Берлина зачитают еще одно обращение: «Немецкий флаг развевается над Корнуэллом! Сегодня в 4 часа утра германские войска высадились на территории Англии, осуществив самую масштабную и сложную десантную операцию в истории человечества.

Война вернулась туда, откуда 27 лет назад она ушла.

Никогда немецкий народ не питал ненависти к английскому народу. Никогда Германская Империя не ставила своей задачей уничтожить Британскую.

Не наша — ваша политика заставила Германию пересечь Ла-Манш.

И не нас, а свое правительство должны винить Вы в тех бедах, которые постигли Англию, в том ужасе, который всегда сопровождают войну и оккупацию.

Германия более не заинтересована в продолжении этой войны». Отвлекающая операция «Морской Лев» вступила в фазу нарастания.

4. Саарема

Последовательность действий при проведении Сааремской, Пярнуской и Рижской десантных операций изучена любителями военной истории не хуже таблицы умножения. Особое внимание уделяется точному расчету времени. Немало военных кампаний исполнители провели с часами в руке (в германском Генеральном штабе это считалось традицией), но только развертывание «Блау» подразумевало в буквальном смысле этого слова использование секундомера.

Высадка первого диверсионного отряда произошла 11 мая в 20:00. Был вечер выходного дня, идеальный момент для проведения первой, скрытой фазы операции.

Как и в Англии, задачей диверсантов была связь. Ни Москва, ни Ленинград, ни Рига не должны знать, что происходит на острове.

Ночная выброска воздушно-десантного полка сопровождалась потерями (как и предполагалось), но стрельбы практически не было. Ошарашенные бойцы гарнизона попали в плен раньше, чем успели понять, что происходит. К утру разгрузились транспорты «быстроходного эшелона», а германские артиллеристы сменили своих русских коллег на береговых батареях и зенитных установках. И — главное — аэродром был захвачен неповрежденным, и с первыми лучами зари на него уже началась переброска авиации Десантной группы армий. Барон фон Глук всегда утверждал, что наступление — это перенесение линии действия авиации вперед.

5. Вместо заключения

«Он начал еще раз перебирать в уме основные этапы операции и ее дальнейшего развития. Снова и снова проверял он расчеты своего штаба и опять убеждался в неотразимости и силе удара.

Главное — успешно высадиться, а дальше весь вопрос в скорости передвижения. Высадка, развертывание, удар, перегруппировка, второй удар… В голове проносились названия городов, стоявших на пути его армий, возможности к сопротивлению, пропускные способности дорог, контрольные сроки прохождения, возможные альтернативные варианты развития событий. Он в очередной раз поражался красоте замысла фюрера и любовался этой операцией, как произведением искусства.

Впрочем, война для него всегда была произведением искусства, доставлявшим эстетическое наслаждение. Он, разумеется, бывал на передовой, видел смерть, поля, усеянные трупами, разрушенные города. Но стоило ему склониться над картой, как весь этот кровавый мир таял словно дымка. Для него оставались только значки, абстрактные дивизии, линии снабжения, изохронные точки, оперативные центры, темпы продвижения. Порой ему казалось, что на самом деле нет никакой войны с горами трупов, стратегическими бомбардировками и прочими ужасами сражений — а есть только эти значки на карте, подчиняющиеся определенным правилам игры. В такие минуты он ощущал себя божеством, одним движением карандаша решающим судьбы мира.

Он поднялся с кресла и вышел из кабинета. Тактический Информационный Центр целиком занимал красивое старинное здание в центре Копенгагена. Он спустился в огромный подвал и остановился, чтобы издалека понаблюдать за работой обрабатывающего отдела.

Сюда стекалась вся информация о положении дел в Европе. После обработки по строго заданным алгоритмам она наносилась на десяток карт в различных проекциях, в том числе и на изохронные карты различных родов и группировок войск, и заносилась в информационные таблицы. Несмотря на огромное количество данных и на десятки методов сортировки, работа протекала быстро и четко. «А эти студенты, оказывается, тоже могут понимать, что такое порядок и дисциплина», — удовлетворенно подумал Барон.

Этот Центр был еще одной идеей фюрера, начавшей воплощаться в жизнь два месяца назад. Для работы сюда были приглашены студенты старших курсов и аспиранты физико-математических специальностей. Под управлением младших офицеров Генерального штаба они на удивление быстро освоили весь процесс работы, и теперь за короткое время из Центра можно было получить любую информацию по состоянию дел на всех фронтах. Как и большинство идей фюрера, эта идея полностью себя оправдала.

Между тем ситуация развивалась весьма удачно для Рейха. Четкая работа Генерального штаба вдвое уменьшала время переброски ударных сил, и, несмотря на грозящую войну на три фронта (Англия, Африка, Россия), шансы выиграть эту великую битву неуклонно росли. Весь план компании был рассчитан с учетом максимального знания противника об этом плане и наилучших ответов на удары Рейха. Но противник знал меньше, чем предполагалось, а быстрота происходящего постепенно насыщала информационные возможности его штабов, и противник начал делать ошибки.

Зайдя в шифровальный отдел, Барон с интересом посмотрел на группу евреев-шифровальщиков, испуганно обернувшихся на открывшуюся дверь. Идея Барона построить все военные шифры на основе идиш привела к появлению этих… в военных штабах. Не появись на свет новый указ фюрера о политике претворения в жизнь Нюрнбергских законов, эта идея вообще не могла быть применена. Но фюрер потребовал, чтобы статус еврея был доказан по правилам судебного разбирательства с соответствующим количеством доказательств, а до решения суда человек считался невиновным. Это сильно замедляло искоренение евреев. Что там доказывать, ведь видно же, что еврей! А поди докажи. А пока не доказано, может работать и на армию.

Барон попросил адъютанта принести ему в кабинет очередную сводку по фронтам. Поднявшись в кабинет, он достал бутылку коньяка и плеснул себе в бокал. Этот коньяк ему привез Геринг на личном самолете во время своего последнего визита в Копенгаген. На бутылках не было этикеток, но Геринг говорил, что по словам хозяина замка (какого-то виноградаря из Франции) этому коньяку не менее ста пятидесяти лет. Половину ящика они с Герингом выпили за время его визита. Сейчас Барон допивал последнюю бутылку. А Геринг в это время «отдыхал» на Средиземноморье. С эскортом около трехсот истребителей и таким же количеством бомбардировщиков…

Судя по поступавшим сводкам, этот отдых проходил великолепно. Англичане, ошеломленные резко усилившимся натиском, терпели одно поражение за другим. Операция «Гиперион», которая вначале казалась несбыточной мечтой (фюрер, кажется, охарактеризовал ее как бред сумасшедшего), была близка к завершению. Итальянский флот господствовал (!) на Средиземном море. Естественно, при поддержке Люфтваффе. До падения Александрии и Порт-Саида оставались считанные дни. Английские корабли не высовывались из портов, в то время как армии Роммеля шли форсированными маршами к Суэцу. Барон подошел к карте, висевшей на стене, и начал переставлять флажки.

<…>

Посмотрев на сводки с востока, Барон расхохотался.

Авиация России упорно пыталась нанести удар по Варшаве и Плоешти, раз за разом наступая на одни и те же грабли. Избыточная организация ПВО этих районов приводила к огромным потерям русских. А разработки Хойзингера позволяли в течение восьми часов восстанавливать количество истребителей Люфтваффе на Восточном фронте. Еще два таких налета — и у русских не останется авиации. А наступление на Варшаву силами четырех (!) дивизий… «Кто-то на той стороне сошел с ума», — решил Барон.

Политические последствия налетов русских были просто великолепны — для Рейха, разумеется. Эти удары не позволяли Англии заключить военный союз с СССР, в котором сейчас нуждались обе стороны, конгресс США поставил вопрос о корректировке внешней политики в связи с неспровоцированным нападением СССР на Румынию. Рейх имел полное право адекватного ответа на агрессию против его земель на востоке, что в перспективе могло улучшить политическое положение. Русские же только усиливали дипломатическую изоляцию своей страны. После начала наступления Рейха уже никто не придет на помощь России.

Адъютант принес новые данные разведки по Прибалтике. «Либо разведка врет, либо эта ситуация будет названа „зевком века“ по окончании этой войны», — решил Барон. Общее количество войск оставалось на уровне десятка дивизий. Оперативный центр позиции — Ригу — защищал только небольшой гарнизон, на Саареме находилась пара батальонов пехоты. Судя по всему, операция «Блау» пройдет успешно и Десантная группа армий пройдет через Прибалтийский Особый Военный Округ, как нож сквозь масло.

<…>

Через два часа выгрузка будет закончена, а через три начнется второй этап операции «Блау» — наступление на Псков и Новгород. Эти города должны быть захвачены к 21 мая, а к 19 группа армий «Север» должна соединиться с Десантной группой в районе Резекне. И 36-му корпусу отводилась основная роль — нанести удар по шоссе Рига—Псков и далее Псков—Новгород и при поддержке пехотного корпуса пройти за девять дней 350 километров и взять два города.

К этому же времени 6-я армия должна выйти к Нарве, а группа армий «Финляндия» начать обход Петербурга с востока. Тогда капитуляция северо-западной группировки русских будет решенным вопросом. А дальше: Ярославль, Вологда, Москва — любой из вариантов опасен для противника. Растерянность русских будет неизбежным следствием этой операции.

<…>

Барон усмехнулся. Как он и рассчитывал, его действия и множественность вариантов продолжения наступления привели в растерянность Ставку русских. Похоже, что на его участке фронта противник стягивал войска к Москве. Барона это вполне устраивало.

Между тем наступление русских в Карпатах захлебнулось из-за полной невозможности снабжать наступающую группировку под ударами Люфтваффе. Группа армий «Юг» перешла в контрнаступление и уверенно продвигалась к Днепропетровску. А о непонятной попытке русских организовать в начале мая операцию против Варшавы уже никто не вспоминал. Как и о четырех задействованных там дивизиях.

На пути к Ярославлю находились жалкие остатки войск Советского Союза, попытки которых организовать хоть какую-то оборону напоминали агонию. Завтра он снова разрежет их на части и начнет новый победный марш, отрезая Москву с севера. Группа армий «Финляндия», уже блокировала Петербург и начинала продвижение к Архангельску. Север России более не мог обороняться. После захвата Ярославля останется совсем немного до полного разгрома большевиков. И его армии, армии Барона, внесут основной вклад в дело борьбы с большевизмом.

Завтра Десантная группа будет усилена 4-й танковой группой. Этот кулак никто не сможет остановить. Через неделю его войска будут в Вологде, а через десять дней падет Ярославль.

Главным было точно рассчитать продвижение пехотных корпусов. Двигаясь по местности, бедной хорошими дорогами, пехота должна была успевать прикрывать южные фланги танковой группы и одновременно отрезать Москву от севера страны. Северный фланг танковой группы оставался неприкрытым (группа армий «Финляндия» двигалась к Архангельску через Петрозаводск), но по расчетам Барона в той болотистой местности, что располагалась между его северным флангом и группой «Финляндия», русские просто не успевали нанести фланговый контрудар по наступающей группировке. Да и нечем было его наносить. Конечно, классическая теория не позволяла настолько обнажать фланги, но сейчас было время других теорий — операций на грани риска. Только за счет этого Рейх выигрывал эту войну.

Адъютант принес новые данные фоторазведки. Полнейшее отсутствие авиации противника позволяло разведчикам без помех проникать вплоть до Твери. Дальше начиналась зона ПВО Москвы, которая по-прежнему была сильна. Впрочем, сейчас Барона это не интересовало.

<…>

Сидя поздним вечером в номере «люкс» лучшей городской гостиницы Ярославля, Барон вместе с адъютантами и девочками из армейского госпиталя пил русскую водку (где коньяк Геринга? да и был ли он?), отходя от страшных моментов позапрошлого дня. Когда он продвигался вместе с 4-й танковой группой к Вологде, русские, видимо решив, что он повернет на Архангельск, задумали контрудар по его (предполагаемому) тылу и направили к Вологде четыре танковые дивизии.

Встречный бой в районе Пречистого был страшен. Впервые за всю историю войн на поле битвы сошлось в лобовом столкновении около двух тысяч танков. Бой продолжался несколько часов, и только благодаря многократному превосходству в авиации Барону удалось одержать победу. Окрестности Пречистого по окончании боя напоминали огромную свалку металлолома. Барон подумал, что, если бы не явно слабое воздушное прикрытие русских, судьба войны могла решиться несколько раньше, чем планировал фюрер. Благодарить за это надо было нерешительность русских. Увеличь они воздушное прикрытие и добавь еще одну танковую дивизию — от 4-й танковой группы остались бы одни воспоминания.

Происшедшее было оборотной стороной «операций на грани риска». Барон впервые увидел эту сторону и посмотрел в лицо разгрому. Счастье, что русские не рискнули отвлечь от обороны Москвы большие силы, хотя, по словам русских командиров, Жуков настаивал на этом. Победи Жуков на том совещании — и недавнее падение Англии не помогло бы Рейху.

Так или иначе, о марше на Москву можно было забыть. Танковая группа поредела более чем вдвое. Сейчас ее нужно было объединять с 36-м танковым корпусом и думать, что делать дальше. На все это уйдет не меньше недели. «Русские могут успеть очухаться. Тогда они прикроют и это шоссе на Москву. Надо искать новое направление удара».

<…>

Фронты других групп армий были также сильно растянуты. Группа армий «Север» прикрывала пространство от Вышнего Волочка до Витебска, пытаясь закрыть фланги Барона. Группа «Центр» уже прошла Минск, но ее южное крыло завязло в обороне русских у Мозыря. Мехкорпуса противника изматывали ее постоянными контрударами, сильно задерживавшими продвижение группы. Группа армий «Юг» вела бои на правом берегу Днепра. Растянутый до невозможности фронт держался только на авиации и слове фюрера.

Весь план войны был построен на борьбе за время. И именно для выигрыша времени до такой степени растягивался фронт. И сейчас, в наиболее критический момент, его танковые части вынуждены были терять неделю на перегруппировку. Это могло стоить победы…»[221]

ПРИМЕРНЫЕ ПАРТИИ (16)

«Современная стратегия космических исследований»

В данной разработке также речь идет о борьбе за темп и использовании методологии «стратегии чуда». На этот раз мы находимся в Текущей Реальности, а теоретический анализ обращен не к прошлому (ретроспективная стратегия), а к будущему (перспективная стратегия).

«Гошоук» был первым из Гарримановских крейсеров, перешедших с химического топлива на ядерное. Вернее, первым, который при этом не взорвался.

Р. Хайнлайн

Возможно, само сочетание слов «стратегия исследования космоса» есть нонсенс. Во-первых, стратегия подразумевает наличие некоего Пользователя, способного сформулировать цель и постоянно удерживать ее в фокусе внимания. Во-вторых, ресурсы Пользователя должны быть соизмеримы с поставленной целью.

На сегодняшний день не выполняется ни одно из этих непременных условий стратегирования. Пользователем Космоса могло бы стать Человечество (во всяком случае, та его часть, которая относится к господствующей фазе развития), но человечество не является субъектом. Что же до национальных государств и международных организаций, то они — вероятно, в связи с глобализацией — утратили способность ставить средне— и долгосрочные цели и тем более добиваться их выполнения.

Кроме того, ресурсы индустриальной фазы развития недостаточны для коммерческого использования Космоса (исключая околоземный). Некоммерческие же исследования в текущую эпоху носят остаточный характер.

Тем не менее постановка задачи на стратегирование Дальнего Космоса имеет смысл — хотя бы для общего понимания пространства решений цивилизации.

Формально стратегической целью космических исследований являются сами космические исследования, рассматриваемые как предельная форма социальной рефлексии — планетарная рефлексия. Впервые эту позицию четко сформулировал Ст. Лем в «Возвращении со звезд»: «Брегг, не думаешь ли ты, что мы не полетели бы, если бы звезд не было? Я думаю, что полетели бы. Мы бы изучали пустоту, чтобы как-то оправдать свой полет. Геонидес или кто-нибудь другой сказал бы нам, какие ценные измерения и исследования можно провести по пути. Пойми меня правильно. Я не говорю, что звезды только предлог. Ведь и полюс не был предлогом. Это было необходимо Нансену и Андре. Эверест нужен был Меллори и Ирвингу больше, чем воздух».

Однако планирование подразумевает постановку вполне определенных и значимых частных целей. По выражению Э. фон Людендорфа, «стратегия, не опирающаяся на тактические успехи, обречена на бесплодность». На сегодняшний день можно выделить пять групп задач, решение которых сопряжено с освоением Космоса. Речь идет о геологических, медицинских, психофизиологических, трансцендентных исследованиях, а также об исследованиях в области физики атмосферы.

В 1960-е годы космическую геологию понимали как поиск внеземных месторождений полезных ископаемых (видимо, с целью последующей их эксплуатации). Говорили даже о буксировке к Земле «золотых астероидов», о торговле «космическим жемчугом». Сейчас экономическая несообразность этих планов видна невооруженным глазом. При средневзвешенной стоимости более 10 000 долларов за килограмм груза, выведенного на низкую орбиту, доставка вещества из пояса астероидов обойдется в миллионы USD/кг. Трудно даже придумать вещество, добыча которого оправдала бы подобные транспортные расходы.

Тем не менее Космос (и в том числе Дальний Космос) может сыграть важную роль в обеспечении цивилизации природными ресурсами. Решение этой задачи лежит в русле реализации основной стратегической цели космических исследований — планетарной рефлексии.

На сегодняшний день предметом исследования геологии является уникальный объект. В этой связи многие положения данной науки представляют собой «экстраполяцию по одной точке», статус геологических законов остается неясным. Понятно, что такое положение дел замедляет развитие теоретической геологии. Суждение, согласно которому геология лишь тогда станет наукой, когда выйдет за пределы Земли и получит в свое распоряжение материал для сравнения, лишь отчасти преувеличено.

Может быть, наиболее важным является «детский вопрос»: применимы ли основные положения глобальной тектоники плит к другим небесным телам, кроме Земли? Имеются в виду, конечно, планеты земной группы — прежде всего Марс и Венера, затем Меркурий, Луна и другие крупные спутники.

Отрицательный ответ на этот вопрос станет новым — и принципиальным — свидетельством уникальности Земли. Трудно переоценить влияние, которое данная информация окажет на развитие науки и философии. Во всяком случае, речь идет о мировоззренческом перевороте, сравнимом с коперниковским[222].

Положительный ответ, который представляется мне более вероятным, даст возможность построить сравнительную геотектонику и придать модели литосферных плит статус всеобщего геологического закона. Возможно, сопоставление разных геотектоник приведет к пониманию природы физических сил, перемещающих материки[223], и созданию последовательной математической геологии. Это, в свою очередь, послужит основой точной геологической прогностики — как в отношении землетрясений и вулканических извержений, так и в отношении месторождений полезных ископаемых.

Здесь следует подчеркнуть, что некоторые важные для понимания законов движения земной коры эксперименты нельзя поставить на Земле, поскольку они могут сопровождаться катастрофическими (притом непредсказуемыми по месту, времени, масштабу) разрушениями. К таким экспериментам относится, например, «прозвонка» литосферы мощными подземными ядерными взрывами в определенных «критических точках» плит.

Важнейшее научное значение будет иметь геологическое исследование пояса астероидов Представляется, что сравнительный анализ их состава позволит сделать далеко идущие выводы о генезисе Солнечной системы и, может быть, внести некоторые коррективы в представления о распределении в космосе химических элементов[224].

Представляет интерес и практическая космическая геология. Никто и, видимо, никогда не станет доставлять нефть с Марса, но если вдруг выяснится, что она там есть, это заметно повлияет на прогнозы относительно совокупных объемов земных запасов углеводородов. Что, между прочим, прямо отразится на ценах на нефть и опосредованно на политической ситуации вокруг Персидского залива.

То же самое касается расщепляющихся веществ и, в меньшей степени, рудных ископаемых.

Мы приходим выводу, что с научной и практической точек зрения стратегически важно расширить предметную область, изучаемую геологией, до «малой системы». Для этого необходимо доставить геологов и соответствующую аппаратуру на Луну, Марс, Фобос и Деймос, имея в виду перспективные исследования пояса астероидов и «галилеевых лун». Причем использование автоматов для таких исследований практически бесперспективно — и именно в силу того, что на сегодняшний день геология не является наукой, в достаточной степени математизированной. Сугубо теоретически можно создать геологоразведывательную межпланетную станцию, но она обойдется много дороже пилотируемого полета (хотя цена последнего и заоблачна).

Следующая группа задач связана с теорией хаотических систем[225]. Важность этой темы стала очевидной после работ И. Пригожина по неравновесной термодинамике. Сейчас есть все основания полагать, что хаотические системы играют ключевую роль в теоретической физике, биологии, социальных науках и, возможно, даже в медицине.

Самой наблюдаемой и простой для изучения хаотической системой является атмосфера Земли. К сожалению, здесь мы, как и в геологии, имеем дело с уникальной системой, вследствие чего результаты исследования обретают черты случайности. (Во всяком случае, не приходится настаивать на их всеобщности.) Поэтому физика атмосферы не в меньшей степени, нежели геология, нуждается в расширении предмета изучения.

Наибольший интерес представляет, естественно, Венера с ее «классической бешеной атмосферой». Поскольку высадка на ее поверхность лежит вне пределов человеческих возможностей, речь идет о создании долговременной обитаемой станции на низкой венероцентрической орбите. Станция должна располагать возможностями для запуска к Венере исследовательских шаров-зондов. В перспективе следует обдумать вопрос о пилотируемых полетах в нижние слои атмосферы Венеры и даже о дрейфующей станции на границе тропосферы[226].

Основной задачей исследования Утренней звезды будет сравнение характера атмосферных процессов на Земле и Венере, имея в виду формальное описание этих атмосфер как хаотических систем. Конечно, экипаж ДОС (долговременной орбитальной станции) будет заниматься и другими научными проблемами, включая и геологические (поскольку разместить сейсмические станции на поверхности планеты, равно как и доставить туда квалифицированных геологов, не представляется возможным, весь упор придется делать на прямых измерениях рельефа Венеры при помощи радиолокаторов).

Опыт, полученный при исследовании атмосферы Венеры, будет использован на следующей стадии космической экспансии для изучения атмосферы больших планет — Юпитера, Сатурна, Урана, Нептуна.

В развитие медицины и биологии космические исследования могут внести вклад даже более весомый, чем в геологию и физику атмосферы. Дело в том, что для наук о живом Космосе — это не только планетарное «зеркало» Земли, но и среда обитания (вернее, совокупность таких сред) с совершенно особыми свойствами.

Видимо, не надо никому объяснять, какое значение для науки имело бы обнаружение в космосе иных форм жизни (пусть даже в виде окаменелостей). Но, может быть, еще интереснее было бы получить свидетельства земной уникальности и в этом отношении. Очень трудно доказать, что чего-то нет — тем более в космических масштабах, но вряд ли перед земной наукой может быть поставлена более важная и перспективная задача. Найдем мы жизнь в Космосе или нет, мы очень много узнаем о жизни на Земле. В частности, поймем границы устойчивости глобальной экосистемы Земли.

Не менее значительные результаты сулят сравнительно простые эксперименты, некоторые из которых можно провести на уже существующей МКС. Вообще говоря, космические программы уделяли серьезное внимание биологическим исследованиям (например, уже на «Скайлэбе» изучали способность пауков плести сети в условиях невесомости). Однако, как правило, космонавты работали с отдельными организмами. Настало время изучить поведение в условиях долговременного космического полета биологических сообществ — прежде всего коллективных насекомых — пчел, муравьев, затем общественных животных, таких как крысы. Вряд ли можно предсказать результаты таких опытов, тем более очевидна их небезопасность для космической станции. Но рано или поздно в Космосе придется создавать биоценозы, и собирать соответствующую информацию нужно уже сейчас.

Заметим в этой связи, что долговременные (то есть позволяющие многократно прослеживать процесс смены поколений) наблюдения за колонией крыс, замкнутой в пространстве космической станции, весьма интересны как с этологической точки зрения, так и в рамках развития наших представлений о генезисе социальности.

Понятно, что сколь ни важны для нас исследования высших животных, наиболее важным направлением космической биологии является исследование физиологии человека в условиях долговременного пребывания в Космосе. В этой области уже накоплен огромный объем данных (в основном благодаря работе советских исследователей на станциях «Салют-6» и «Мир»). Однако практически вся статистика касается только взрослых физически здоровых мужчин[227]. Полностью отсутствует информация о поведении детского организма в условиях невесомости.

Здесь мы подходим к области исследований, которая вызывает сильнейшее сопротивление даже у рационально мыслящих специалистов. Тем более она смущает СМИ и так называемую общественность. Представляется, что даже простое упоминание ее здесь вызовет возмущение у многих читателей. Но либо в Космосе будут зачинаться и рождаться дети, либо глобальная система «Человечество» навсегда останется социально замкнутой.

Необходимость сексуальных отношений в длительных космических экспедициях вполне очевидна, тем более что секс в невесомости (при всей крайней технической сложности его) имеет все шансы стать частью общечеловеческой когнитивной культуры. Еще более велико научное и цивилизационное значение вынашивания и рождения ребенка в условиях космического полета.

Такие опыты считаются крайне опасными, но, может быть, без достаточно серьезных к тому оснований. Во всяком случае, роды в Космосе менее рискованны для матери и ребенка, чем в ряде мест на Земле.

Такие опыты считаются безнравственными, и, может быть, они и на самом деле являются таковыми — с позиции индустриальной морали. Но ведь характерно, что более всего настаивают на их безнравственности именно те люди, которые с легкостью оправдывают бомбардировки Югославии, Афганистана, Ирака. По-видимому, они считают, что матерей и детей гуманнее и нравственнее просто убивать.

Во всяком случае, я не вижу никаких принципиальных этических, медицинских и логических возражений против напрашивающегося эксперимента: «Семья в космосе».

К уже рассмотренным направлениям космической стратегии примыкают психофизиологические и когнитивные исследования.

Космический полет сам по себе способен вызывать измененное состояние сознания (ИСС). Представляет понятный интерес исследование кумулятивных эффектов сочетания космических факторов (невесомости, облучения космическими лучами и пр.) с обычными, используемыми на поверхности Земли психотропными средствами и психологическими техниками. Речь идет о контролируемом приеме ЛСД, мескалина и других психоактивных соединений, о космическом повторении безопасной и отработанной техники С. Грофа с ребефингом, о классических опытах с управляемым сном[228], наконец, об экспериментах с биологической обратной связью.

На следующем уровне, доступном после накопления соответствующей статистики по первому этапу исследования ИСС в Космосе, можно повторить опыты Дж. Лилли с полной изоляцией мозга от внешних раздражителей [Лилли, 1993].

В условиях Земли такие эксперименты требуют весьма сложной техники, которая тем не менее не обеспечивает абсолютной изоляции[229]. В космическом пространстве можно добиться полного отсутствия звуковых и световых раздражителей, невесомость же там задана аппаратно. Тем самым окажется достигнут физический предел информационной изоляции, то есть опыты Лилли будут повторены в ультимативной форме.

В экспериментах с изолирующей ванной, проведенных на Земле, наблюдался эффект потери тела и перемещения сознания в другие пространственные области. Есть основания считать, что в Космосе данный эффект будет проявлен гораздо сильнее. В этой связи можно говорить о расширении фронта исследований с чисто научной психофизиологии до вненаучной экстрасенсорики. Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что если экстрасенсорные способности не проявятся у человека в условиях абсолютной космической изоляции, значит, их вообще бесполезно искать. Тот редкий случай, когда отрицательный результат — действительно результат.

В рамках этой же группы исследований представляет значительный интерес изучение высшей когнитивной деятельности в условиях космического полета. Речь идет о командировках на орбиту лиц, профессионально занятых творческой деятельностью — музыкантов, художников, писателей, философов, ученых-теоретиков и т. п. Основной задачей является поиск «механизма озарения» и, возможно, стимуляция этого механизма непривычными условиями деятельности.

Наконец, очень перспективными являются трансцендентные и метафорические исследования в Космосе. Конечно, запуск первого спутника и полет Юрия Гагарина пришлись на эпоху расцвета позитивистской науки, но и это не может служить оправданием позиции, занятой в отношении Космоса ведущими христианскими церквями. Откровенно говоря, я не могу понять, как могло случиться, что по сей день ни один серьезный богослов, никто из иерархов Римской Католической (хотя бы и Русской Православной) церкви не побывал за пределами Земли. Да, похоже, никто из них и не стремится туда… Что здесь можно сказать? И для атеистов, и для христиански мыслящих людей станет большим разочарованием, если первым теологом, побывавшим в Космосе, станет один из теоретиков политического ислама.

Речь идет о реинтерпретации в духовных и трансцендентных координатах такого принципиального события, как выход Человечества за пределы земного шара. Как бы то ни было, Космос — далеко не только среда обитания, когнитивное зеркало, обширная область исследования. Космос — это иное пространство мысли, это — перспектива расширения Ойкумены до размеров Вселенной и соответствующего расширения человеческого сознания и самой бессмертной души.

Поэтому Человек, а не автомат должен увидеть своими глазами тени лунных кратеров, склоны горы Олимп на Марсе, восход Юпитера с Амальтеи, кольца Сатурна с Титана. Это «увидение», прагматически бесполезное, не имеющее никакого отношения к сбору образцов горных пород, дисциплинированным наблюдениям, более или менее ценным научным экспериментам, станет самым ценным подарком Космоса.

Просто потому, что эти эмоциональные ощущения невозможно ни придумать, ни смоделировать. Их нет на Земле, и не может здесь быть.

В значительной мере современный кризис НТР и связанный с ним кризис вненаучных форм познания — искусства и религии — связан с исчерпанием пространства новых смыслов. Постмодерн не создает ничего нового, он лишь перемешивает уже сотворенные кем-то сущности, он предсказуем. Чтобы прекратить игру в конструирование художественных и философских миров из одних и тех же, давно надоевших кубиков, нужны другие смыслы и иные эмоции. Должно произойти столкновение с подлинной инаковостью, не имеющей семантически привычных эквивалентов. Необходима новая эпоха Великих Географических Открытий, то есть сам Космос, читаемый нами как «Pax incognita».

Итак, общие направления космической стратегии намечены, цели ее определены[230]. Перейдем теперь к оргпроектной стороне дела.

Наибольшую проблему для развертывания перспективных космических исследований представляет не столько их чудовищная стоимость, сколько предельная незрелищность. Полет к Марсу продолжается слишком долго, чтобы публика, воспитанная клиповой культурой, могла удерживать его в своем внимании. Поэтому такой полет не представляет интереса для средств массовой информации, а значит, с точки зрения эпохи посттоталитарных демократий не существует: no PR — no subject.

Можно сколько угодно осуждать такое положение дел, но с ним необходимо считаться. Следовательно, космические программы и исследования необходимо особым образом рекламировать, удерживая внимание общественности. В рамках предложенной стратегии это нетрудно, поскольку, во-первых, некоторые из предложенных программ опасны для исполнителей и непредсказуемы по своим результатам[231] и, во-вторых, некоторые из намечающихся на орбите экспериментов вызовут акции протеста. Современные техники политического пиара вполне позволяют конвертировать протестные движения в рейтинговый ресурс.

Необходим, конечно, и «белый» пиар. В Космосе должны бывать журналисты — затраченные на это средства окупятся сторицей. Необходимо добиваться участия в космических программах известных людей — от политиков до рок-музыкантов и лидеров молодежных движений. Достойно удивления, что ни НАСА, ни Российское космическое агентство не проявляют серьезного интереса к подобному «космическому туризму», хотя предложения со стороны заинтересованных лиц регулярно поступают. Понятно, что им не хочется превращать Космос в рекламное шоу, но иного способа развития в современном мире практически нет. Космосу необходимо свое «лобби» — как в политических и финансовых кругах, так и среди общественных организаций. Известная «теорема о связности», утверждающая, что проектное развитие требует ассоциированной с проектом коммуникативной площадки между властью, общественностью и бизнесом[232], верна для космических исследований не в меньшей степени, нежели для строительства нефтепровода.

Пришло время поставить вопрос о создании «рекламного космического агентства». Задачей этого института должна стать разработка последовательной целенаправленной долгосрочной стратегии повышения внимания и интереса людей к Космосу и Вселенной.

Важным шагом, способствующим проведению в жизнь этой стратегии, должна стать дальнейшая интернационализация космических исследований. Международная Космическая Станция нуждается в Международном Космическом Корабле, эксплуатация которого не находилось бы в зависимости от сиюминутных настроений очередной американской (или российской) администрации.

Причем речь должна идти о действительно всеобщем проекте, имеющем примерно такой же статус, как программа борьбы с оспой, успешно осуществленная ВОЗ в 1970-е годы. Социальная база такого проекта не может быть ограничена рамками государств «евроатлантической ориентации». Необходимо привлекать ресурсы исламских стран, Китая, Индии, стран Юго-Восточной Азии — если не материальные, то культурные и организационные. В сущности речь идет о создании принципиальной новой международной институции (Мирового Центра Развития) и введении — в долгосрочной перспективе — универсального мирового налога.

Собственно, логика глобализации подразумевает практику перехода части фискальных функций от государств к международным и внегосударственным структурам. Представляется весьма естественным «налог на прогресс» (если, конечно, саму идею налогообложения считать естественной). Основные экономические проблемы фундаментальной науки связаны с принципиальным отсутствием механизма обратной связи между ней и бизнесом. Так, например, современные телекоммуникационные сети имеют космическое происхождение, но из прибыли, которую получают их владельцы, не делается отчислений на исследование Космоса (равно как и на исследования в области теоретической физики). Тем самым наука оказывается всегда дотационной, в то время как основанный на ее открытиях бизнес процветает.

Такое положение дел и должно быть скомпенсировано введением единого «налога на инновационное производство», собираемого и распределяемого через Мировой Центр Развития. Понятно, впрочем, что это — очень дальняя перспектива, относящаяся скорее к когнитивной, нежели к индустриальной фазе.

test

Добавить комментарий