Общее положение дел: Гней Помпей. Война в Испании

Общее положение дел: Гней Помпей. — Война в Испании. — Невольническая война. — Война с морскими разбойниками. — Война на Востоке. — Третья война с Митридатом. — Заговор Катилины. — Возвращение Помпея и первый триумвират. (78–60 гг. до н. э.)

Общий взгляд

После кончины Суллы оказалось, что для римского государства была необходима монархическая власть вроде той, какой он обладал. Вся внутренняя история Рима в ближайшие десятилетия настоятельно требовала именно такой власти, и в этом направлении были сделаны разнообразные, но безуспешные попытки: и весь ход внешней истории, и успехи единичных выдающихся общественных деятелей — все стремилось к той же цели. Деятели приобретали в глазах современников интерес лишь настолько, насколько они обрисовывали собой с большей или меньшей ясностью личность того будущего монарха, которого весь исторический мир желал и искал. Вопрос «искания монарха» уже не составлял более частного вопроса, важного для правящих кругов Рима или для римско-италийского населения Италии. Нет, он был одинаково насущным вопросом для высших классов всех народов, расселенных на пространстве земель от берегов Нила до берегов Гвадалквивира: история Рима уже обратилась в это время в историю всех стран, расположенных по побережьям Средиземного моря, — история небольшой италийской гражданской общины расширилась до пределов всемирной истории.

Положение народов, живших на побережьях Средиземного моря.

Происшествия этой истории, как уже рассказанные, так и те, которые предстоит рассказать, поочередно переходя от войн к различным переворотам и переменам во внутреннем государственном устройстве, — все эти происшествия дают понятие лишь о весьма небольшой и в сущности самой неутешительной части этой истории. И все же даже во время всяких ужасов правления Мария, даже во время убийств и проскрипций диктатуры Суллы, прогресс человечества не был приостановлен, хотя его проявления, весьма обильные, весьма многозначительные, конечно, принадлежали более к области частной жизни, к деятельности отдельных лиц, и потому их можно уловить или предположить только в самых общих чертах, но нельзя изобразить в отдельности. Предполагают, что во времена Суллы свободное население Италии простиралось от 7 до 8 миллионов, а число рабов — от 13 до 14 миллионов. Отдельные насилия всяких правителей, захватывавших власть в руки, не касались большинства этих 20 миллионов, и те выгоды, которые это большинство извлекало из существующего порядка, далеко превышали все ущербы и убытки, какие могли быть причинены ему Марием, Суллой или одним из их пособников. Рим стал теперь столицей громадного государства, а вся Италия представляла собой не более как ее предместье, городской округ. Такое положение Рима вызвало возрастание торгово-промышленной деятельности, и едва ли когда-либо существовал на свете город, на улицах и площадях которого кипела бы такая разносторонняя и более шумная жизнь, нежели в тогдашнем Риме. Политические, законодательные и правительственные вопросы составляли только весьма незначительную часть интересов, которые сосредотачивались в Риме как в мировом центре. Значительную часть населения занимали, главным образом, финансовые последствия событий — повышение и падение бумаг, «биржевых ценностей», стоявшее в тесной связи с известиями о военных действиях в Азии или в другом театре войны. Еще большую массу населения занимали сведения о колонизациях, о новых аграрных или фрументарных законах. Чернь, которая в Риме была, естественно, еще многочисленнее и еще пестрее по составу чем где-либо, кроме забот о насущном заработке, более всего занимали зрелища и увеселения, которые постепенно становились более и более утонченными и более частыми, сообразно с множеством празднеств, вносимых в календарь и доставлявших полный простор праздному досугу.

Гладиаторы, сражающиеся с дикими зверями. С древнеримского барельефа.

Бой гладиаторов. Прорисовка с мозаики.

Начиная с 100 г., эдилы уже могли приобретать себе популярность среди римской черни, выписывая из-за моря разных диковинных зверей, вроде львов, слонов и т. п. для украшения игр римского цирка.

Общую картину Рима набросать нетрудно; не так легко набросать картину Италии. Гракховское распределение земель — так, по крайней мере, предполагают — внесло около 80 тысяч новых отдельных поселений, построенных земледельческим сословием; наделение ветеранов Суллы земельными участками добавило еще около 120 тысяч поселений. Это не могло пройти бесследно, хотя бы даже многие из новопоселенных, отвыкнув во время долгой военной службы от правильной работы, были, конечно, плохими землепашцами, и подобные поселения, возобновляемые часто, но случайно, не давали сословию свободных землепашцев никакого постоянного правильного прироста. Однако страна имела вид тщательно обработанной и эксплуатируемой всеми способами высокоразвитой цивилизации.

Вилла на берегу моря. С фрески в Помпеях.

В огромных имениях, парках, садах, роскошно построенных виллах были вложены громаднейшие капиталы; прекрасные шоссированные дороги пересекали страну во всех направлениях; много забот было приложено и к устройству водопроводов, мостовых сооружений, к канализации, для осушения болот. Весьма значительная доля италийцев проживала в провинции, занимаясь торговыми делами и денежными оборотами — так, например, во время резни в Цирте и во время бесчисленных убийств, совершенных по приказу Митридата, италийцы гибли во множестве, хотя в дошедших сведениях цифра погибших и преувеличена. Последнее событие проливает, конечно, довольно неблагоприятный свет на общее положение провинции, а судебные речи современных процессов, в более или менее темных красках, обрисовывают ростовщические проделки спекулянтов, козни, насилия хищных преторов и их пособников, высокомерие знатных римлян при их проездах по провинции, где их встречали как полубогов, с рабской покорностью ко всяким услугам. Но, с другой стороны, нельзя не признать, что все те недуги, от которых римское владычество избавило покоренные им страны, были гораздо значительнее и зловреднее тех недугов, какие римское владычество им навязало; а тот относительный порядок и безопасность, которые были созданы Римом в провинции, представляли собой такие блага, которых никакой хищник-претор, никакое жадное до наживы общество италийских спекулянтов не могли не только упразднить, но даже поколебать. Италийцы, впрочем, всюду составляли привилегированный класс общества, который даже судился по своим особым законам; но тем не менее, однако, римская провинция, управляемая таким претором, как Веррес, управлялась все же несравненно лучше, нежели Ливия под властью карфагенских посаженников или Испания — князьками маленьких, вечно воюющих между собой племен, или та же Нумидия при Масиниссе и Югурте.

Смешение народонаселения в Риме

Насколько многочислен был всюду италийский элемент в провинции, настолько же громадно было количество чуждых элементов, проникавших в Италию. Это должно было оказывать на духовную жизнь народа сильные и глубокие впечатления, которые отражались и в массе населения. Все более и более начинали проникать сюда религиозные воззрения с Востока: среди культов, дозволенных в Риме, наибольшим значением пользовалось поклонение «Великой Матери» (земле), занесенное из Пессинунта. Даже сам высший жрец этой богини, Батак, приезжал из Пессинунта в Рим во время войны с кимврами. Что же касается полицейских мер запрещения недозволенных культов,[64] они были совершенно бессильны против наплыва массы рабов, ввозимых из восточных стран, при беспрерывных торговых отношениях и при неискоренимой потребности толпы искать себе утешения в том страхе, который внушали им новые и чуждые божества и духи.

Тавроболий (жертвоприношения Кибеле). Реконструкция де Боза по подписи на жертвеннике, найденном в Фурвьере в 1704 г.

Приносящий жертву стоит в яме, а у него над головой убивают быка. При этом человек якобы очищается от грехов и рождается заново.

Это доходило и до высших кругов, в которых, впрочем, наиболее преобладало греческое влияние. В правящих кругах, например, в знатном доме Сципионов, отдавали предпочтение греческой литературе; некоторые выдающиеся деятели, подобные, например, Эмилию Павлу, умели в домашнем воспитании своих семей сочетать древнеримскую положительность с греческим изяществом и утонченностью. Это стремление делалось все более и более общим и постоянно возбуждало новые попытки подражать греческому духу и воссоздавать его в латинских формах. По следам Энния направил свою творческую деятельность и Пакувий, а за ним и младший Луций Акций (170–103 гг. до н. э.) в своих трагедиях, а начатое Плавтом пересаждение греческих комедий на римскую почву продолжал для более избранной публики Теренций, прирожденный ливиец из финикийских африканских владений, прибывший в Рим в качестве раба. Сценическое искусство в это время значительно поднялось; и машины, и декорации — все улучшилось с тех пор, как сценические представления стали постоянно составной частью входить в общие римские игры; в обществе стали пользоваться известностью имена знаменитых актеров, как, например, Квинт Росций, которого особенно высоко ценил Сулла. Среди всех этих разнообразных побуждений стала развиваться и оригинальная латинская поэзия, важнейшим представителем которой был Гай Луцилий из Суессы (141–103 гг. до н. э.); его «сатиры» производили сильное и внушительное впечатление. Греку трудно было бы истолковать, что такое satyra. Этот род поэзии основывается на моральном созерцании человеческой жизни и разбирает современные пороки либо с горечью, либо с иронией, следовательно, главным образом, прозаически; и вот именно эта способность относиться к человеческой жизни и ее прозе с юмором была чисто римской особенностью, а литературное отражение этой способности было римской особенностью этой эпохи. Ибо сатирическая поэзия постоянно выставляет на вид все то, что характеризует это время: резкое различие между сословиями — сильное и интеллектуальное превосходство руководящих классов над рабочими, нуждающимися в пропитании.

Религия и неверие

По отношению к эпохе междоусобных войн следует отметить одно характерное явление. Господствующие круги Рима резко отличались один от другого и от всех других не богатством, не привилегированным политическим положением, а более возвышенным, более многосторонним, более обширным образованием. Кроме поэзии и искусства умственная деятельность искала себе наслаждения и в науке: правоведении, филологии, риторике, истории; наука, однако, вовсе не была еще общим достоянием многих. Доступная лишь очень небольшому меньшинству, она и этим меньшинством приобреталась лишь с величайшим трудом. Но зато эти немногие были проникнуты сознанием превосходства, силы и прав на господство в обществе. В одном пункте особенно выяснялась полная отчужденность высших классов от народа: религия массы уже не имела никакого значения для высших классов. Они в своих религиозных воззрениях давно перешли за ту первую ступень рационализма, которая выражалась в воззрениях Евгемера или Эпихарма (современников Александра Великого), которые пытались наивно пояснить основу народных верований в божество простой идеализацией смертных. В данное время боги и герои древних верований признавались уже не обоготворенными людьми, а просто несуществующими или, лучше сказать, существующими в воображении поэтическими образами, одухотворениями.

Читатель. С мраморного барельефа.

В руках у читающего — libellum, том из нескольких листов папируса или пергамента, соединенный наподобие современных книг.

Надо признаться, что не особенно приятно чувствовать себя освободившимся от верований и увлечений большинства своих современников: нелегко дышится человеку в разряженном и холодном воздухе громадных высот; немногие имеют мужество не только перед другими, но даже перед собой сознаться в полном разрыве с религиозными верованиями своего народа. Этого мужества не хватало даже у греческой философии в двух ее главных направлениях — стоическом и эпикурейском, одинаково широко распространенных среди римского общества. Как эпикуреизм, так и стоицизм должны были отвести в своих системах хотя бы самое скромное место Олимпу доброго старого времени; по воззрениям эпикурейцев, богам предписывалось идеальное существование в праведном покое и блаженстве, не нарушаемое никакой связью с миром и силами, его созидающими и разрушающими.

Пан и нимфа. Небольшая мраморная группа. Музей Вьенна.

Стоики также не отвергали существования богов, стараясь истолковывать мифы и народные представления о богах с символической и аллегорической точек зрения. Вообще говоря, стоическая философия, более подходившая характеру римлян, была сильнее распространена в высшем кругу римского общества, нежели эпикурейская, не совсем подходившая к слишком серьезному взгляду римлян на жизнь. Однако, хотя между правящими классами и не много можно было встретить открытых и явных эпикурейцев — сам эпикуреизм с его материалистическим стремлением к чувственному наслаждению и к тем средствам, которые могли его доставить, был широко распространен в высшем римском обществе. По отношению к верованиям народа этот высший класс держал себя очень осторожно — признавал в них нечто вроде государственной религии, на которой, в конце концов, основывался весь нравственный строй массы. Римская знать относилась к ней с великим уважением, и если осмеивала в ней те или другие стороны, то осмеивала очень осторожно и тайно. Среди знати вступление в коллегию авгуров, избрание в сан высшего жреца (pontifex), должность Flamen dialis — представляли собой почетные отличия, весьма лестные для честолюбцев; это нимало не мешало тому, что два авгура, встретившись наедине, не могли глядеть друг на друга без смеха…

Политическое положение после смерти Суллы

Внутреннюю неправду и недостаток в твердом нравственном принципе, в непогрешимом авторитете ощущал в себе и Сулла, и потому не в силах был этого изменить. То, что было им сделано, можно назвать реставрацией, но не реформацией. И едва только он успел умереть, как уже созданный им строй стал с самых различных сторон подвергаться нападкам. Разумеется, всякий новый распорядок, основанный на насильственном низвержении и принижении большой политической партии, всегда создает массу недовольных. К этому элементу присоединилось еще много других, вызываемых к жизни всяким переворотом, и общество очутилось в таком положении, что каждому честолюбцу, который с какой бы то ни было стороны стал в оппозицию с сулловским строем, уже представлялась возможность создать себе видное положение в политическом мире.

Лепид и Серторий

Такого рода оппозиционную попытку решился сделать Марк Эмилий Лепид, избранный консулом в год смерти Суллы (78 г. до н. э.): возвращение изгнанных, восстановление их прав или прав их детей на имущество, возвращение прав тех италийских общин, которые были подвергнуты каре за последнее восстание, восстановление народного трибунства во всем значении его прежней мощи — вот что было написано на его знамени. Однако он потерпел неудачу и в следующем году умер (77 г. до н. э.). Гораздо более опасным для восстановленного Суллой правления знати оказался один из бывших военачальников Мария Квинт Серторий, который сначала удалился из Испании, уступая численному перевесу войск, предводительствуемых легатом Суллы, но в 80 г. до н. э. вернулся туда же и стал во главе народного восстания лузитанцев.

Лань Сертория около трофея. С геммы из коллекции Маффеи.

Его лагерь стал опорой и убежищем для всех беглецов народной партии, и притом он удивительно ловко умел слить воедино римские и испанские элементы в своем войске. В 77 г. до н. э. к нему примкнули остатки войска Лепида, и тогда Серторий учредил в Испании нечто вроде настоящего правительства, с сенатом из 300 членов во главе, и в то же самое время всеми силами старался утвердить римские порядки в провинции и с ее испанским населением сумел стать в самые лучшие отношения: можно было не на шутку опасаться восстановления демократизма на развалинах сулловского государственного строя, т. к. наместник Суллы, Квинт Метелл Пий, не мог управиться с Серторием, и было возможно, что этот способный вождь мятежников явится, пожалуй, со своим войском и в Италии, перешагнув Альпы, как некогда перешагнул их Ганнибал, с которым туземцы его сравнивали.

Гней Помпей

Между высшими военачальниками, ближе всего стоявшими к Сулле, первое место занимал тот самый Гней Помпей, которого Сулла приветствовал однажды прозванием Великого (Magnus), когда этот 23-летний юноша по его приказанию разом покончил с попытками восстания народной партии в Африке. Что он не имел никаких прав на это прозвание — было достаточно доказано всей его дальнейшей карьерой; большую бестактность выказал он в том, что сразу потребовал для себя того исключительного положения, которого Сулла на несколько лет добился многолетними усилиями и крупными деяниями. Однако Помпей пользовался доверием в войске и знати оказал услуги при подавлении восстания Лепида; и вот, по выраженному им желанию, хотя он и не принял обязательных служебных степеней и консулом тоже не был, — его назначили проконсулом в Испанию для окончания войны с Серторием. Однако ему не так скоро удалось этого достичь, как он того ожидал. Вместе с Метеллом он год за годом вел совершенно тщетную борьбу с Серторием, и только тогда, когда Серторий в 72 г. до н. э. пал жертвой заговора, затеянного приближенным к нему военачальником, Помпею удалось наконец одолеть восстание и усмирить страну, оставшуюся без предводителя. Приведя в некоторый порядок дела провинции вместе с сенатской комиссией, Помпей в 71 г. до н. э. возвратился в Рим.

Орел римского легиона.

Вторая и третья войны с Митридатом, 74–63 гг.

Во время пятилетнего отсутствия Помпея государственный строй, установленный Суллой, в своих важнейших основах успел установиться и окрепнуть; но немного хорошего можно было сказать о реставрированном правлении сената. На Востоке вновь разразилась война с царем Митридатом Понтийским, именуемая третьей войной с Митридатом (74–63 гг. до н. э.); вторую войну вел с ним легат Суллы Луций Лициний Мурена, открывший военные действия в 83 г. до н. э. без приказания Суллы. Рядом с этой войной в громадных размерах проявилось и другое зло — морской разбой, развившийся среди сумятицы и внутренних волнений и войн в Азии и поощряемый бездеятельностью сенатского правления и назначаемых им правителей.

Быстроходное судно (celes). С барельефа на колонне Траяна. Эти беспалубные суда из-за их скорости часто применялись пиратами. Судно имеет два ряда весел и относится к классу бирем. Над тараном имеется еще один — надводный, для разрушения фальшборта неприятельских кораблей.

Восстание гладиаторов. 71 г.

В Италии загорелось (сначала около Капуи) страшное восстание гладиаторов, к которому толпами стали отовсюду сбегаться рабы (73 г.). Мятежники нашли себе энергичного и ловкого предводителя в лице фракийца Спартака, и их силы, благодаря нераспорядительности римского правительства, вскоре возросли до 100 тысяч человек, так что даже сам Рим пришлось объявить на военном положении и охранять его стены и ворота войсками. Только в 71 г. до н. э. претор Марк Лициний Красс, один из учеников Суллы в военном деле, нанес решительное поражение скопищу Спартака, двинувшемуся на юг. Как плохо до того времени велась война со Спартаком, можно судить по тому, что Красс после этого поражения отбил у мятежников пять легионных орлов и другие трофеи сражавшихся против них римских войск. Затем он нанес мятежникам последнее поражение в Лукании; здесь Спартак пал смертью героя. Отдельный отряд мятежников в 500 человек, воевавших на севере Италии, вздумал спастись, перебравшись за Альпы, но натолкнулся здесь на Помпея, возвращавшегося с войском в Италию, и был им рассеян. Красс был, конечно, очень недоволен тем, что Помпей сумел и этот, в сущности, совершенно ничтожный успех поставить себе в особенную заслугу.

Помпей и Красс — консулы. 70 г.

Оба победоносных вождя, которые, не доверяя друг другу, медлили даже распускать свои войска, пожелали быть избранными в консулы на следующий год; однако они сговорились вскоре между собой и предпочли, оставив борьбу в стороне, действовать заодно для обоюдной пользы. Они были избраны оба. Красс, который удивительно счастливо умел спекулировать во время проскрипций Суллы и приобрел этим путем громаднейшее богатство, поражал народ своей необычайной щедростью. В день каких-то важных жертвоприношений он пригласил всех римских граждан на обед и угостил их, усадив за 10 тысяч столов. Он раздавал направо и налево, всем и каждому, зерно из житниц в виде трехмесячных запасов; и этим путем добился того значения в глазах толпы, какое может быть приобретено подобными средствами, а с другой стороны, умным и толковым управлением и распоряжением своими колоссальными богатствами, привязал к себе массу частных лиц и частных интересов. Но при всем этом умении и ловкости он уступал в значении Помпею. Поразительно, с каким упорством привязалась к этому человеку толпа, олицетворяя то монархическое влечение, которое жаждало подчиниться власти одного господина и повелителя! А между тем, до этого времени тот не произвел ничего, что превышало бы круг деятельности человека, одаренного недюжинными способностями; да и последнее его деяние — усмирение Испании — ни в коем случае нельзя было назвать блестящим подвигом. Именно такое воззрение на Помпея преобладало и в сенате, который отнесся к нему довольно холодно, но именно это и открыло Помпею путь к счастью. Не поладив с сенатом, он сблизился с народом, который был польщен ухаживанием знатного человека и, конечно, весьма горячо отозвался на его происки. От него ожидали, что ему удастся неудавшееся другим — устранение законов, внесенных Корнелием Суллой. Помпей отчасти исполнил это желание народа. Он восстановил власть трибуна в том виде, в каком она существовала до Суллы, и стал на стороне закона о суде, предложенного Аврелием Коттой и устранявшего исключительно сенаторские суды. Крайняя несостоятельность этих судов выказалась в самом неказистом виде при разборе одного из современных весьма громких процессов, а именно процесса некоего Верреса, бывшего претором в Сицилии в 73–70 гг. до н. э. Процесс этот вел молодой еще адвокат Туллий Цицерон против знаменитейшего из современных адвокатов Квинта Гортензия и против всех богатств обвиняемого, так же, как против усиленного влияния многих знатных фамилий, и процесс был им выигран.

Цицерон. Бюст из паросского мрамора.

Квинт Гортензий.

Бюст, найденный на вилле Адриана одновременно с бюстом философа Исократа.

По закону Аврелия Котты были учреждены три отделения или декурии судей — одно из сенаторов, другое из всадников и третье из таких лиц, которые, принадлежа по имущественному положению к первому классу граждан, уже были удостоены доверия в своих трибах и избираемы в различные почетные и ответственные должности. При этом и должность цензора была восстановлена, и круг ее власти остался тем же… Помпей воспользовался военным смотром, который задумали устроить цензоры того года, чтобы заставить толпу говорить о себе. Он, консул, предшествуемый ликторами в их обычной обстановке, явился вместе с всадниками перед цензором, вел под уздцы его лошадь, как и все другие, и когда цензор к нему, так же, как и ко всем другим, обратился с вопросом, совершил ли он положенное законом число походов, Помпей отвечал утвердительно и добавил: «Под моим собственным предводительством».

Ликторы.

Рельеф с колонны Марка Аврелия в Риме.

И эта показная скромность пришлась толпе как нельзя более по вкусу.

Но Помпей в нарушении установленного Суллой строя дальше этих мер не пошел; народ был и этим доволен, и сенат тоже успокоился, видя, что Помпей избегает наиболее страшного для всех вопроса о возвращении изгнанников, которое для Красса могло оказаться очень неприятным. Затем, покинув консульство, Помпей опять вернулся в частную жизнь: он необычайно — ловко умел играть роль знатного, но удалившегося от дел человека; между тем как другие из сил выбивались, чтобы отличиться. Он спокойно ждал того прилива или отлива в общественных делах, который вновь должен был открыть ему доступ к высшему сану. И действительно, дела на Востоке вскоре сложились именно так, что Помпей дождался своей очереди.

Морской разбой в Средиземном море.

Настоятельнейшим вопросом, требовавшим безотлагательного решения, несомненно был вопрос о морском разбое. По побережьям Средиземного моря и в различных его углах было немало таких стран, которые либо исстари занимались этим промыслом, либо принимались за него весьма охотно, когда им в том благоприятствовали условия.

Судно греческих пиратов (hemiolia). Увеличенное изображение с монеты.

Одним из таких условий для быстрого распространения морских разбоев по побережьям Средиземного моря послужили, конечно, происходившие в Италии междоусобные войны со всеми их последствиями, проскрипциями, преследованиями и скитанием изгнанников. И вот эти изгнанники и отверженники из ненависти к новым правителям и новым порядкам принимались за морской разбой, на который исстари установился гораздо более снисходительный, чем на простое разбойничество на суше, взгляд. А т. к. за междоусобными войнами последовала еще одна союзническая война, затем невольническая война и разные перевороты, то морское разбойничество, пользуясь бездействием римских властей, понемногу выросло до значения силы, которая сама себе придавала название «плавучего государства», и наконец распространилась по всему Средиземному морю. Уже ни один купеческий корабль не мог более плавать вполне безопасно. Награбленное добро разбойники укрывали в неприступных горных замках Тавра, а людей, захваченных в плен, если никто их не выкупал, они продавали на невольничьих рынках. Римское правительство выступало на борьбу с морскими разбойниками, но только мимоходом, по частям, не придавая никакого единства своим действиям, довольствуясь полумерами и поручая эту борьбу личностям, не имевшим никакого значения. Таким образом, зло невероятно возросло. Даже цены на хлеб стали подниматься, потому что пираты перехватывали на море хлебные грузы; греческие прибрежные и островные города были пиратами разграблены, и вскоре та же участь постигла сицилийские и италийские города (например, Мизены, Кайета и т. д.). Многие именитые римские мужи, даже чиновники, плывшие за море по делам общественной службы, попадали в руки пиратов, и легкие суда киликийцев, так называемые миопароны, иногда соединявшиеся в громадные разбойничьи эскадры, стали наконец появляться даже перед Остией, в самом устье Тибра. Это великое зло — особенно теперь, когда война с Митридатом опять разгорелась и тянулась из года в год — представляло серьезную опасность и должно было даже возыметь некоторое значение для внутренней истории римского государства и его владений.

Габиниев закон. Помпей главнокомандующий

Один из любимцев Помпея, народный трибун Авл Габиний, выступил перед народом в 67 г. до н. э. с предложением поручить борьбу с морским разбоем одному главнокомандующему, который всюду на море и на 400 стадий от побережья внутрь страны пользовался бы проконсульской властью на всем пространстве от Геркулесовых столпов до восточной границы римского государства; такой главнокомандующий (imperator) должен быть избран на три года, а ему под начало отряжены 15 легатов, по его собственному выбору, и в его распоряжение должны поступить 200 военных кораблей; а на соответствующие издержки должна быть отпущена сумма около 13 миллионов рублей. Этому предложению, которое, очевидно, метило на Помпея, большинство сената противилось горячо, но тщетно, в насмешку выставляя на вид предлагавшему, что тут дело идет «о выборе наварха, а не монарха». Но все эти политические соображения оказались бессильными ввиду того, что весь народ страдал от морского разбойничества. Когда дело поступило на решение народного собрания, то трибун, который заявил было о том, что будет возражать против предложения, не осмелился и рта открыть, и Габиниев закон, принятый единогласно, предоставил главнокомандующему гораздо большие полномочия, чем можно было ожидать: под его началом должны были находиться 24 легата и 500 кораблей! Уже само принятие этого закона тотчас отозвалось облегчением в общественной жизни: цены на зерновой хлеб сразу понизились. А уже три месяца спустя Помпей, воспользовавшийся своими полномочиями энергично и разумно, действительно избавил римский мир от пиратства. Вытесненные из всех морей и из всех своих убежищ пираты наконец собрались близ мыса Коракесий (на западном берегу Киликии) для последней, отчаянной битвы; но битва оказалась ненужной, потому что все они решились сложить оружие.

Усмирение морских разбойников

Помпей блестящим образом доказал, какими силами обладает римское государство, если только опытная рука сумеет направить их к ясной и определенной цели: современные источники приводят громаднейшие цифры уничтоженных Помпеем кораблей, убитых и захваченных в плен врагов, завоеванных им замков и освобожденных от порабощения людей и городов. Меры, принятые Помпеем после одержанной победы, были, по-видимому, разумны и справедливы. Лучшей части побежденных им пиратов он даже дал возможность возвратиться к порядочной жизни, поселив их в новом городе в Киликии, который он по своему имени назвал Помпейополь (67 г. до н. э.).

От этого успеха нетруден был переход к принятию подобных же энергичных мер для более важной войны, тянувшейся с 74 г. до н. э., которая сначала велась римлянами довольно успешно, а теперь, напротив, принимала не особенно утешительный оборот.

Вторая Митридатова война, Лукулл

Царь Митридат с напряженным вниманием следил за римскими делами после кончины своего победителя. Из числа изгнанников партии Мария некоторая часть нашла себе приют при дворе Митридата, и через этих беглецов он вошел в отношения с Серторием, который даже отправил к нему нескольких военачальников для устройства и обучения некоторой части войска Митридата по римскому образцу. Мощный деспот никак не мог примириться с мыслью, что он не более чем понтийский царь; к тому же, когда в 75 г. до н. э. умер последний царек местной династии, завещав свое царство римлянам, они опять появились у него под боком, угрожая ему и спеша придать Вифинии провинциальное устройство. Тогда Митридат решился перейти к наступлению (74 г. до н. э.): он на суше и на море нанес поражение небольшим римским местным воинским силам, захватил Вифинию и с сильным войском явился под стены города Кизик, господствовавшего над Пропонтидой. Этот город входил в состав римской провинции Азия. Город оборонялся геройски, до того времени, когда консул того года, Луций Лициний Лукулл, которому вместе с его товарищем Аврелием Коттой было поручено вести эту войну, могли явиться на выручку городу.

Луций Лициний Лукулл. Предполагаемый бюст Лукулла из Эрмитажа.

Лукулл был уже не новичком на этом театре войны; он действовал здесь и при Сулле. Ему удалось вынудить Митридата к снятию осады с города (весной 73 г.), а осенью того же года, разбив явившийся в Эгейском море понтийский флот, Лукулл со своим войском вступил в Понтийское царство, между тем как Котта осаждал Гераклею, важнейший из городов на северном берегу. Весной 72 г. до н. э. Митридат еще раз собрал большое войско при Кибире, в самой середине Понта, но, не вступая еще в битву, приказал войску отступить. Во время этого отступления решительный удар Лукулла рассеял варварское войско; самому Митридату едва удалось спастись, перебравшись с 2000 всадников за границы Армении. Царь этой страны, Тигран, был Митридату зятем; у него и нашел он себе временный приют.

Тигран I, царь Армении. С его тетрадрахмы.

Монета отчеканена, вероятно, в Сирии и имеет греческую надпись.

Понтийско-армянская война

Понтийское царство покорилось за исключением немногих городов, которые оказывали упорное сопротивление. Даже сын Митридата, Махар, в качестве сатрапа управлявший Боспорским царством, заключил мир с Лукуллом. Но при жизни Митридата этой войне не могло быть положено конца, и Лукулла укоряли в том, что он не сумел энергично добиться одного положительного результата — оградить себя от главного врага. Между тем как римский проконсул нашел нужным заняться приведением в порядок дел в провинции Азия и здесь своим благодушием оказал большие услуги провинциалам, которых принял под свою защиту и оберег от ростовщических проделок римских капиталистов. Митридату удалось убедить своего зятя Тиграна в том, что он хорошо сделает, если сам начнет войну с римлянами, т. к. ему недолго ее избегать. Тигран принял это решение, когда явился посланный от Лукулла требовать выдачи Митридата римлянам и заговорил таким языком, какого еще никогда не слыхивали при дворе армянского царя, в Тигранакерте. По восточным понятиям Тигран был сильным правителем. Армянская сатрапия при Антиохе Великом отпала и вновь стала самостоятельным государством; с того времени, управляемая местной династией, она успела расшириться за счет распадающегося Сирийского царства; столицу дал Армении именно Тигран I, он создал ее на манер восточных деспотов, насильственно переселив в новоотстроенный город массу жителей из разных мест. По той же странной системе, не спрашивая советов и указаний от Митридата, он вздумал и войну вести: из разных местностей своего царства сгонял массы людей на верную гибель и поражение. Около столицы Тигранакерты произошла первая битва — римляне одержали легкую победу, а варварское войско разом рассеялось. Еще одно сражение было дано близ другой столицы, города Артаксаты, где оба царя-союзника выставили войско, в котором насчитывалось до 70 тысяч пехоты и 35 тысяч конницы, и сражались также безуспешно. Лукулл мог бы окончить войну, но как раз среди этих побед, в то время, когда он повел свое войско на юг от Нисибиса (в Верхней Месопотамии), он встретил неожиданное препятствие — его войско отказалось ему служить. По-видимому, Лукулл, будучи отличным полководцем, не обладал способностью привлекать к себе солдат, а это в походе в столь отдаленные страны было необходимо. Притом же главной составной частью его войска были те два легиона, которыми некогда начальствовал приверженец Мария, Фимбрия, и которые теперь, после 13 походов, с полным правом требовали себе отставки. А у этих беспокойных и ненадежных составных частей войска, кстати сказать, не было недостатка и в руководителях, которые подстрекали их к неповиновению, т. к. те принципы, из-за которых происходила борьба на римском форуме, и в лагере Лукулла имели своих представителей. Таким образом, действия Лукулла были окончательно парализованы; Митридат же тем временем вернулся в свое Понтийское царство, и при Зелле (в юго-западной части своих владений) нанес тяжкое поражение (67 г. до н. э.) римскому легату Триарию. А Лукулл, между тем, не мог предпринять ничего важного при настроении, которое в его войске господствовало, и потому вынужден был думать о скорейшей отправке его в Италию: и когда в Азию явилась сенатская комиссия, которая должна была заняться устройством новой провинции Понта, прибывшие убедились в том, что большая часть завоеванной территории вновь находилась во власти Митридата.

Падение Лукулла; Манилиев закон, 66 г.

Подвеска, найденная в гробнице жрицы Деметры из Боспора Киммерийского.

Разумеется, случившееся с Лукуллом пришлось как раз на руку и личным, и политическим его врагам в Риме. Тем покровительством, которое Лукулл оказывал провинциалам, он возбудил против себя гнев всех богачей, которые стали толковать, что продолжительность войны наносит прямой ущерб законным интересам промышленности и торговли. Народная партия относилась к нему с ненавистью, как к посаженнику Суллы и аристократу, который, при неоспоримой своей талантливости и замечательной честности, оказывался гораздо менее уязвимым, чем многие представители того же сословия и той же партии. Сторонники Помпея — особенно размножившиеся после удачного окончания войны с морскими разбойниками — увидели, что Помпею предоставляется новый случай отличиться, новое военное поручение, еще один случай занять новое исключительное положение, многое обещающее в будущем. В то время, как Помпей еще пожинал лавры своей победы над пиратами, один из его приспешников, народный трибун Гай Манилий, вошел с предложением отозвать в Рим Лукулла и киликийского и вифинского наместников, а ведение войны против царей понтийского и армянского передать Гнею Помпею с чрезвычайными полномочиями (66 г. до н. э.). Само по себе это предложение, еще раз передававшее в руки Помпея почти единодержавную власть, было очень неудобно и для знати, и для демократической партии. Однако последняя, в то время подыскавшая себе очень проницательного и умного вождя в молодом человеке из высшей знати, из фамилии Юлиев — в Гае Юлии Цезаре — нашла, что ей выгодно будет прикинуться на этот раз, будто для нее Помпей — свой человек. А все те, кто только начинал свою карьеру и не совсем был в ней уверен,[65] поспешили, конечно, перейти на сторону мощного вельможи, который уже успел стать выше всех партий, потому что пользовался в глазах народа чрезвычайной популярностью и неограниченным доверием. Слух о том, что предложение Манилия принято, застал Помпея еще в Азии и, вероятно, не был для него неожиданностью.

Помпей в Азии. Его успехи.

На стороне Помпея, еще до начала военных действий, было преимущество, которого у Лукулла не было вовсе; а между тем это преимущество имело большое значение не только в глазах его врагов — азиатов, но и в глазах его собственных солдат. Преимущество это давало Помпею авторитетность той власти, которую возложил на него римский народ, еще раз возвеличенный им и прославленный избавлением всего тогдашнего мира от морских разбойников. Не было также у него недостатка и в отличных пособниках и советниках, потому что около него теперь теснилось все, а Помпей несомненно обладал одним из самых ценных качеств правителя — умением из многих советов выбирать лучший. Он тотчас доказал это, обратив все свои силы против Митридата, который, хотя имел в своем распоряжении не более 30 тысяч человек, однако был опаснейшим из двух царей-союзников. В Малой Армении, местности, непосредственно примыкающей к Понту с востока, около верховьев Евфрата, Помпей ночью напал на войско Митридата и уничтожил его. Сам Митридат, однако, успел спастись. Тогда его союзник Тигран перестал быть опасным для Рима. Сын Тиграна, также Тигран, в эту критическую минуту восстал против отца, опираясь на помощь парфян, но был отцом разбит, и тогда явился к римскому главнокомандующему. Туда же, в тот же римский лагерь, явился и отец, и таким образом Помпей, не воевав, был избран в третейские судьи между отцом и сыном. Диадему, которую Тигран-отец сложил к ногам Помпея, тот поднял и вновь повязал ему на чело, назвав его и другом, и союзником римлян. Его собственное владение, Армения, было ему оставлено, по основному правилу римской политики, которое не раз уже применялось на практике. Сыну его также были отданы во власть кое-какие земли, но затем Помпей вдруг объявил его пленником и отослал в Рим вследствие каких-то не вполне ясных побуждений. Все свои новейшие завоевания и приобретения Тигран-отец предоставил римлянам в их полное распоряжение.

Умиротворение Армении, Понта и Сирии

Тем временем Митридат, возвратившийся к армянской границе, услышал о перемене, происшедшей в политике Тиграна, и о том, что он даже назначил цену за голову своего бывшего союзника, а потому и решился бежать в свое Боспорское царство как единственную часть владений, в которой он еще мог укрыться. Помпей приготовился и там преследовать его. Однако продвинувшись до берегов р. Куры и после нескольких удачных, но бесполезных стычек с местными горскими племенами (иверами и алванами), отказался от предприятия, не обещавшего никаких выгод, и в то же время представлявшего непреодолимые трудности ввиду перехода через Кавказские горы, которые, словно каменная стена, тянулись от моря до моря, преграждая путь на север. Он повернул войска, окончательно умиротворил Понтийское царство и, не встречая уже нигде настоящего сопротивления, обратился на юг. Римское могущество, проявившееся в этих отдаленных странах, не могло в данную минуту отказаться от выполнения выпадавшей на его долю задачи: от внесения порядка в громадное пространство земель, носивших название Сирийского царства, но в котором, собственно говоря, давно уже не существовало ни единства, ни деятельной правительственной власти. То центробежное движение, которое уже давно проявилось в виде отпадения и образования самостоятельных царств в Армении, в Понте и в других небольших государствах, сначала покровительствуемых Римом, а потом обращенных в римские провинции, — то же движение и далее продолжало проявляться на всем пространстве Сирийского царства в самых разнообразных формах. Здесь эллинские и полуэллинские города вдруг становились вполне автономными и не признавали над собой ничьей власти; там, в отдельных крепких замках и в отдаленных городах, как, например, в Эдессе, Эмесе, проявлялись какие-то новые владетельные князья вроде Абгара или Сампсикерама, и самостоятельно правили захваченными областями; собственно же в самой Сирии, граничившей на западе с римлянами, а на востоке с парфянами, которые уже успели продвинуться до Евфрата, до самой египетской границы, все распалось на отдельные, более или менее самостоятельные общины, среди которых со всемирно-исторической точки зрения наиболее важной и можно даже сказать — единственно важной представлялось Иудейское государство.

Иудейское государство

Иудейский народ в своем восстановленном иерусалимском святилище вновь получил точку опоры для своей национальности, и эта опора при Александре Великом и при первых сирийских владыках выказалась твердой и устойчивой: в ту пору резкий монотеизм этого народца еще не вступил в борьбу с терпимым политеизмом. Между тем эллинские воззрения, вносимые более развитой культурой, поощряемые могущественными владыками, распространяемые их придворной жизнью и бытом их столицы, стали проникать всюду; проникли они и в иудейский народ и вызвали в нем появление особой партии, или секты саддукеев, в понятиях которой все древнеиудейское и национально иудейское отодвигалось на задний план. Зато в противоположность им остальные иудеи тем ревностнее держались закона и верований своих отцов; однако есть сомнение в том, чтобы они могли долго бороться против наплыва влияний, которые надвигались на них отовсюду. Среди первосвященников, поставленных властью Селевкидов во главе иудейского народа, встречаются мужи, носившие греческие имена Ясона и Менелая, и своеобразные религиозные воззрения избранного народа уже начали подчиняться влияниям эллинистического духа. Восьмой царь из династии Селевкидов Антиох Эпифан был настолько неразумен, что задумал насильственно ускорить этот процесс слияния и вдруг приказал приносить жертвы Зевсу Олимпийскому на алтаре иерусалимского храма, чем, конечно, раздражил партию правоверных (хасидим), как они себя называли, среди которых еще было живо древнеиудейское самосознание. Когда они воспротивились смешению служения Иегове со служением Олимпийскому Зевсу, царь тоже перешел к крутым мерам. Эти меры вызвали сильнейшее восстание, вначале, по-видимому, совершенно безнадежное. Во главе восстания стал один из левитов, Маттафия, с сыновьями, и, против всякого человеческого вероятия, сумел устоять против громадного перевеса сил Сирийского царства. Восстание началось с 167 г. до н. э., год спустя после битвы при Пидне. Иуда, третий сын Маттафии, явился для восставших именно таким вождем, который был им нужен: пламенная привязанность к вере отцов соединялась в нем с изумительным геройством и положительным талантом начальника. Во время усобиц из-за власти и престолонаследия, проявившихся в Сирийском царстве после смерти Антиоха Эпифана (164 г. до н. э.) — Маккавеи (место Иуды занял в это время его брат Ионафан, такой же храбрый и разумный) представляли собой уже такую силу, в которой спорившие о престоле стали даже заискивать. Третьему из Маккавеев, Симону, удалось овладеть цитаделью Иерусалима (142 г. до н. э.), а сын его, Гиркан, правил Иудеей сначала как вассал Антиоха VII, а после его смерти (128 г. до н. э.) был почти независим. С римлянами, с которыми всем приходилось считаться, эти духовные правители сумели поладить; недоставало только внутреннего согласия, чтобы оберечь от смут этот народ, вновь поднявшийся до некоторого значения. Стародавняя распря между духовной и светской партиями, между правителями и священством, вновь обнаружилась и проявилась даже в среде семьи, правившей народом, когда Помпей и та власть Рима, представителем которой он служил, вынуждены были в эти внутренние дела Иудеи вмешаться.

Помпей в Иерусалиме

В 64 г. Помпей явился в Сирию. Нигде он не встретил серьезного сопротивления. Тогда и различные иудейские партии обратились к нему за разрешением своих споров — в этой стране, изобиловавшей усобицами. В то время как он со своим войском находился близ Иерихона, к нему явились посланцы с севера с известием о смерти Митридата. Оказалось, что после прибытия в свое Боспорское царство Митридат захватил своего мятежного сына, Махара; но вскоре против него восстал другой его сын, Фарнак. Войско перешло на его сторону и, захватив стареющего тирана, заключило его в Пантикапейском дворце. Он просил пощадить ему жизнь: т. к. на эту просьбу не последовало определенного ответа, Митридат попытался отравиться и, когда отрава не подействовала, принял смерть от руки одного из своих наемников. Его царствование продолжалось 57 лет, и, благодаря современным смутам, представлялось чем-то выдающимся, чем-то блестящим. На действительную, заслуженную славу этот правитель-варвар не имел ни малейшего права; он был упорным врагом Рима, вел с ним войну посредством коварного и восточного лицемерия, и только из ненависти к ним, а не из каких-либо иных побуждений или целей, собрал в своих руках силу, которая, как и все чрезвычайное, способна вызвать изумление, но не может возбудить ни почтительного удивления, ни сочувствия (63 г. до н. э.). Ближе всмотревшись в дела Иудейского государства, Помпей решительно склонился на сторону древнеиудейской или (как она сама себя называла) фарисейской партии; противники этой партии, не уступавшие ей в фанатизме, сплотились около иудейского царя Аристобула, утвердились на Храмовой горе и упорно отстаивали свою независимость.

Иерусалимский храм при царе Соломоне. Реконструкция Шика.

Золотые ворота Иерусалимского храма (восточный фасад).

Но римляне воспользовались субботним отдыхом, который строго соблюдали иудеи, и в одну из суббот двинулись на приступ и решили дело одним ударом. По-видимому, Помпей настойчиво желал вступить в священную ограду храма, которому побежденные придавали огромное значение. Он не нашел внутри храма ничего особенного и не злоупотребил своим правом победителя: не коснулся того, что нашел в храме — ни золотого стола, ни семисвечника из того же металла; но из дошедших известий о том, как римский полководец входил в «святая святых» иудейского храма, нетрудно заметить то глубокое впечатление, которое своеобразная религиозность этого народа произвела на римлян-язычников. «Они от других людей вполне отличаются по своему образу жизни и еще по тому, что они не почитают ни одного из известных нам богов, а одному какому-то, неизвестному, служат с замечательным усердием. В Иерусалиме не было никакого изображения этого Бога, но они ревностнейшим образом, более чем все люди, предаются служению ему, хотя и считают его невидимым и не произносят его имени», — так пишет Дион Кассий, видимо, подыскивая слова для выражения не вполне доступных ему понятий. Во главе Иудейского государства, которое с этого времени стало платить Риму дань, Помпей поставил первосвященника Гиркана, главу фарисейской партии; царь же Аристобул остался пленником в руках римлян.

Административная деятельность Помпея.

Таким образом, заслугами Помпея римская мощь распространилась до самого Евфрата, и Помпей дал этому громадному пространству земель известного рода организацию, которая делает честь и тому издавна присущему римской аристократии искусству «властвовать над народами», и лично самому Помпею. В этих странах вновь явилась власть, одинаково внушительная для всех и притом достаточно сильная для того, чтобы поддержать мир и порядок среди разнообразного местного населения. Прочной основой этой власти служили римские провинции: Азия (западный берег Малой Азии), Вифиния, Понт, Сирия, Крит; к этим провинциям тянули вассальные князья и государства, состоявшие под покровительством Рима и отчасти обладавшие, подобно Иудейскому, чрезвычайно оригинальным внутренним устройством, в которое, однако, римляне не вступали, придерживаясь обычных основ своей политики.

Покоренная Вифиния. Статуя из собрания Бланделла.

Весьма важным элементом единства (это доказал еще Александр Великий своим опытом) всюду служили города, и Помпей очень деятельно основывал новые города, а где было возможно и нужно, — восстанавливал и преобразовывал старые, видя в них опору римского владычества; очень многие из них носили его имя или получили названия, напоминавшие о его победах.

В 62 г. он возвратился из Азии и в конце этого года высадился в Брундизии на берегу Италии. Его не ожидала здесь междоусобная война, как некогда она ожидала Суллу (21 год тому назад). Положение его было совершенно исключительным: он обладал тем, что Сулла вынужден был приобрести оружием, — он был бесспорно и неоспоримо самым могущественным представителем Рима, и это положение, уже давно им занимаемое, не изменилось от всего, что в Риме и в Италии произошло за время его отсутствия. Напротив, это отсутствие, само собой помимо его воли и даже его ведения, послужило тому, чтобы еще усилить значение и могущество Помпея.

Происшествия в Риме в отсутствие Помпея

Отсутствие Помпея дало в некотором смысле полную свободу борьбе партий, но обе партии, и аристократическая, и народная, при своих обоюдных мероприятиях и интригах, постоянно должны были помнить о предстоящем возвращении Помпея. Монархия, одинаково не привлекательная той и другой партии, грозно представлялась им уже в близком будущем. Обе партии изыскивали средства хоть как-нибудь противостоять всесильному, но ни одна не оказывала поддержки другой — и потому обе друг другу мешали действовать, размениваясь на взаимные озлобления, жалобы, процессы и обоюдные политические интриги.

Гай Юлий Цезарь

На стороне народной партии наиболее значительным лицом был Гай Юлий Цезарь. Он родился в 102 г., по происхождению был патриций древнейшего рода и сразу встал на сторону народной партии. Женатый на дочери Суллы, он не решился сразу расстаться с ней в угоду Сулле. Поэтому он покинул Рим, удалился на Восток и там предался наукам; вернулся в Рим после смерти Суллы и составил себе громкое имя как адвокат оппозиции. Во время второго путешествия на Восток он попал в руки морских разбойников, и в Риме рассказывали, как этот смелый молодой человек, откупившись от разбойников, через некоторое время на них же произвел внезапное нападение, захватил их врасплох и пригвоздил к крестам (77 г. до н. э.). Отличился он и во время третьей войны с Митридатом, в самом ее начале. Но место его было в Риме, где он начинал занимать все более и более видное положение, не слишком, однако, возбуждая зависть высших представителей власти. Так он сумел расположить к себе Красса, который, не стремясь ни к какой ясной политической цели, наслаждался тем влиянием, которое доставляло ему его громадное состояние. Красс, вероятно, даже думал, что этот талантливый, красноречивый и притом весьма уживчивый молодой человек может быть для него полезным орудием, и поэтому помогал ему в его дальнейшей карьере. Цезарь был эдилом, потом квестором в Испании, потом достиг влиятельного сана старшего жреца (pontifex maximus).

Цезарь в покрывале великого понтифика. Бюст из Лувра (Париж).

Инсигнии понтификата. Барельеф из музея Сен-Жермен.

Ни в чем не роняя своего достоинства, он сумел сблизиться с Помпеем и сблизил с ним свою партию; но ему еще далеко было до той степени силы и влияния, при которых он мог бы самостоятельно выступать против Помпея. У оптиматов, т. е. у аристократической партии, по ее природе, не могло быть одного вождя — их было несколько, и между ними одни весьма посредственные, а другие более видные, и поэтому они с трудом защищались от постоянных агитаций и нападок, направленных против строя, установленного Суллой. При таких неопределенных условиях временно достиг большого значения еще один новый элемент — не партия, собственно, а только отброс или осадок различных партий — анархисты.

Заговор Катилины

Промотавшиеся аристократы, сбившиеся с пути солдаты Суллы, которые не сумели удержаться на своем клочке земли, все отверженные большого города и порочной аристократии вступили в тесный союз со всевозможными недовольными и неудовлетворенными бурной эпохой переворотов и сошлись в одном диком стремлении к ниспровержению существующего порядка. Нашелся у них и предводитель в лице Луция Сергия Катилины, который во время проскрипций был одним из беспощаднейших орудий насилия, а потом, когда он в распутной жизни успел промотать все то, что нажил таким постыдным образом, обеднел, задолжал и опустился во всех смыслах, — то задумал воспользоваться благоприятными условиями времени, сулившего успех смелому злодею. Так называемый заговор Катилины, который в течение трех лет (65–62 гг. до н. э.) держал всю Италию в страхе, вовсе не был действительным заговором, т. е. тайным, скрытым от всех соглашением: он состоял в том, что вождь отчаяннейших головорезов стремился к консульству, и можно себе представить, чего следовало от него ожидать, если бы он действительно консульства добился! Тогда его пособники и клевреты, захватив власть, стали бы править, не щадя ни грубости, ни насилия, и главной их заботой, конечно, было бы простейшее разрешение вопроса о задолженности путем новых проскрипций. Сам Катилина был в некотором роде человеком довольно крупным, — он был мужествен, обладал в известной степени воинским умением и чрезвычайно ловко завлекал людей в свои замыслы и развращал их. При этом надо добавить, что он и понятия не имел о каких бы то ни было высших политических стремлениях, ни помысла о какой бы то ни было общественной пользе. Однако, при существовании принципа замещения должностей по народному выбору и законодательства по общему соглашению народного собрания, такой человек, постоянно имевший массу приверженцев, был силой, с которой приходилось считаться даже чистым политическим деятелям. Катилине, однако, не удалось добиться консульства, даже в следующем 63 г. до н. э.; и кажется именно благодаря чрезвычайной противоположности ему был избран Марк Туллий Цицерон, который таким образом при помощи знати достиг, наконец, цели своих честолюбивых притязаний.

Марк Туллий Цицерон

Цицерон, родившийся в 106 г. до н. э. в Арпине (родине Мария), был человеком безродным — то, что у римлян называлось homo novus. Отец его был землевладельцем из сословия всадников; сын заслужил себе карьеру благодаря необычайной способности все очень легко усваивать и энергичному прилежанию, которое он проявил в приобретении серьезного и разнообразного образования, а особенно — замечательному ораторскому дару, который он сумел развить в себе до великого мастерства, чем вскоре и составил себе громкое имя. Благодаря умению владеть словом, как немногие, он всеми был очень высоко ценим как защитник и всем опасен как обвинитель; впрочем, он вообще предпочитал первую роль как более выгодную и благородную. Первые шаги на ораторском поприще он совершил еще при Сулле и выказал при этом даже некоторую смелость; он принадлежал к тем, у кого честолюбие преобладает даже над осторожностью. Больше всего его стремления были направлены к тому, чтобы поставить как можно большее количество людей в обязательные отношения к себе, и вот, наконец, в 75 г. до н. э. он был назначен квестором в Сицилию и управлял ею весьма добросовестно. В знаменитом процессе против Верреса он уже состязался с первым из тогдашних судебных ораторов Квинтом Гортензием и доказал партии сената, что в государстве есть еще нечто иное, кроме интриг, происков и подкупов, что и красноречие и он сам, оратор, чего-нибудь да стоят в современном Риме. Твердых убеждений и неуклонного направления в нем собственно не было, и вот он, наравне со многими другими, примкнул к Помпею, который мог способствовать его повышению. Тут-то он и сблизился с партией сената, которая, по-видимому, была склонна даже несколько преувеличивать его достоинства, т. к. он всегда умел кстати вставить умное, энергичное слово и т. к. он, действительно, был умнее всех. Благодаря этому он был избран в консулы, и Гай Антоний, человек совершенно ничтожный рядом с ним, был избран ему в товарищи. Замечательно, что в такое критическое время решились избрать в консулы такого совершенно непригодного для военной службы человека, как Цицерон. Между тем анархисты, у которых консульство ускользнуло из рук, решились перейти к энергичным мерам. Они решили во что бы то ни стало добыть консульство для Катилины, а Цицерона устранить. По соглашению с ними тем временем в Этрурии, некий Манлий, когда-то бывший в армии Суллы центурионом, втихомолку стал собирать войско, которое готовилось на всякий случай. Все это ни для кого не было тайной, т. к. в кружке Катилины никто за словами не гнался, да и нетрудно было через всяких шпионов и предателей узнать о том, что творится в его среде. У правительства не было никакого повода привязаться к анархистам, и сознание опасности, угрожавшей государству, лишь медленно и постепенно проникало в различные слои общества. Катилина оставался в Риме и продолжал еще посещать сенат даже тогда, когда Манлий перешел к открытому восстанию. И только после того, как вторичное покушение на Цицерона не удалось, а Катилина должен был опасаться заключения в тюрьму, на которое до того времени у Цицерона не хватало мужества, только тогда он отправился в лагерь Манлия, продолжая, однако, поддерживать отношения со своими оставшимися в Риме сообщниками, из которых, впрочем, ни один не имел настоящего значения. Против некоторых, наиболее знатных из сообщников Катилины, консул через послов галльского племени аллоброгов (с ними анархисты вступили в переговоры) получил доказательства, которые побудили его арестовать четырех главных вожаков партии катилинариев. Затем он приказал их привести в сенат и там доказал их причастность к государственной измене. Это были люди сановитые — среди них два Корнелия (Корнелий Лентул, которому было предсказано в будущем разыграть роль Цинны или Суллы, и Корнелий Цетег); в правительстве все были того мнения, что на них следует показать пример строгости. В сенате они были приговорены к смертной казни. Против этого постановления стал возражать Гай Юлий Цезарь, т. к. по законам нельзя было подвергать римских граждан смертной казни, и вся народная партия заволновалась, когда дело приняло такой оборот. Сам Цицерон и большинство сената заколебались; только уже Марку Порцию Катону — внуку знаменитого Катона, человеку ограниченному, но бесстрашному и честно преданному старым порядкам, удалось их образумить своей энергичной речью и ободрить к действию. Казнь была окончательно решена и в тот же вечер, 5 декабря 63 г. до н. э приведена в исполнение в присутствии Цицерона. Эта мера в данный момент заслужила всеобщее одобрение, особенно среди имущих классов, которые понимали, что им грозили пожары, убийства, грабежи и проскрипции; с другой стороны, эта мера осадила и бывших в столице анархистов. Что же касается опаснейшего из них, Катилины, которому не только дали полную возможность удалиться из Рима, но даже поощрили его к этому, то против него теперь пришлось биться в открытом поле…

Эту обязанность принял на себя и другой консул, Антоний, которого одно время даже подозревали в том, что он сам благоприятствует заговорщикам; при Пистории (в Этрурии) скопище Катилины в несколько тысяч человек вместе с их вождем было окружено и после долгой, упорной битвы уничтожено. Они пали все до единого, в том числе и сам Катилина, который бился со всем неистовством отчаянного злодея.

Катилина и его сообщники побеждены

Таким образом, партия сената, а с ней и через нее и партия порядка одержали победу и восхваляли своего консула чрезмерными, но не вполне заслуженными похвалами. В какой степени эти похвалы были не заслуженными — лучше всего доказывает сам Цицерон, впоследствии и в речах, и в сочинениях безмерно восхвалявший себя и свое консульское управление, между тем как он на самом-то деле показал себя и не вовремя нерешительным, и не кстати энергичным. Как бы то ни было, победа была одержана и поражение (как это, впрочем, всегда бывает) повлекло за собой не только гибель анархистов и действительных заговорщиков, но и на народной партии, и на ее вожде отозвалось неблагоприятно, т. к. народ, поддавшись какому-нибудь сильному влечению, редко бывает способен соблюдать тонкие различия между деятелями. При таком тревожном настроении ничего не стоило и Цезаря, и Красса обвинить в тайном соглашении с катилинариями, между тем как в сущности никто бы в случае победы заговорщиков не пострадал столько, сколько народная партия.

Вилла Квинтилиев на Аппиевой дороге. Реконструкция Л. Канины.

Остатки римского водопровода (акведука) в Кампании.

Возвращение Помпея

В остальном положение оставалось, как и прежде, запутанным, оно было даже хуже прежнего, т. к. и восстание катилинариев, и его подавление привели только к новому возбуждению, новым опасениям и новым проявлениям ненависти. В данный момент предстоящее возвращение Помпея занимало все умы: «Как-то он отнесется к последним событиям?» — спрашивали себя все. Но Помпей сам еще никак не продемонстрировал своей позиции. В то время, как партия оптиматов пыталась по отношению ко всем агентам Помпея сохранить свою самостоятельность и даже по отношению к самому знаменитому полководцу вела себя довольно холодно и сдержанно, вождь партии полумер Цезарь показал себя по отношению к Помпею предупредительным и приветливым. Очевидно, он успел уже составить себе правильное понятие и о его характере, и о его политических способностях. Первое, что узнали о Помпее, едва только он снова ступил на италийскую почву, было известие о том, что он распустил свое войско; вскоре после этого он прибыл в окрестности столицы и спокойно, как частное лицо, в сопровождении самой небольшой свиты, поселился на своей вилле около Рима.

Общественное положение Помпея

Это было для всех неожиданностью. Все ожидали и должны были ожидать, что Помпей, подобно Сулле возвращавшийся в Италию во главе победоносного войска, пожелает так же, как некогда Сулла, чтобы ему были даны чрезвычайные полномочия для внесения более прочного устройства в республику, которая, по уверениям правящих кружков, еще недавно подвергалась такой неминуемой опасности. Все ожидали, что тому новому строю, который он внесет в республику, он сумеет придать такой вид, при котором на его долю выпадет положение, до некоторой степени монархическое. Притом Помпей находился в гораздо более благоприятном положении, чем Сулла. Он не был, подобно Сулле, главой партии, ему не нужны были ни победы над гражданами, ни проскрипции, и, кроме того, было полное основание предполагать, что Помпей, только что закончивший миссию, которая состояла в большей части в организаторских работах и в осуществлении новых политических планов в самом широком смысле слова, конечно, уже припас готовый план для политических реформ римского государства.

Остатки римского водопровода (акведука) в Кампании

Богиня Рома, покровительница города Рима. Статуя в Капитолии (Рим).

Если это предположение было верно, то достаточно было одного присутствия его войска, чтобы обеспечить введение подобной реформы, даже без всякого применения вооруженной силы. Но теперь, когда Помпей свое войско распустил, он во всех возбудил сильнейшее подозрение в том, что у него нет в запасе такого плана реформаторской деятельности, да так оно и было в действительности. А если он решился на такую меру, как роспуск войска, то только потому, что слишком много надежд возлагал на свою мощь. Он вообразил себе, что и не будучи главнокомандующим и не имея войска под рукой, он сам по себе, даже как частное лицо, останется во всеоружии своего могущества, что он и дальше будет продолжать пользоваться той же громадной властью, применяя ее когда ему вздумается.

Триумф Помпея

В этих предположениях он, конечно, ошибся: во главе своего войска он был могущественнейшим из всех граждан Рима, а без войска — только знатнейшим среди них. Таким и явился он народу на своем триумфе (в ноябре 61 г. до н. э.), против которого, конечно, сенат не предъявил никаких возражений.

Монета, изображающая триумф Лукулла.

Триумф Лукулла в 63 г. до н. э., с трудом допущенный правительством, конечно, являлся довольно жалким зрелищем; но зато триумф Помпея представлял собой настолько великолепное, разнообразное и внушительное зрелище, что все подобное, бывшее прежде, меркло в сравнении с этим триумфом. Завоеванные страны, замки, города, взятые у противника корабли — все это было начерчено на таблицах и вместе с большой частью остальной добычи, с произведениями искусства, оружием и отдельными чудесами художественного мастерства, процветавшего в восточных столицах, за длинным рядом знатных пленников проходило чередой мимо толпы. Победитель чувствовал себя вторым Александром Великим, сознавая, что после победы в трех частях света он в третий раз с триумфом вступает в город.

Те требования, которые он предъявил затем сенату — наделение его солдат землями, как он обещал им, и простое утверждение принятых им в Азии мер и учреждений без всякого расследования их, в частности, — эти требования встретили затруднения.

Связь с Цезарем и Крассом

Ввиду бездеятельности и очевидной нерешительности Помпея оптиматы ободрились, и оппозиция решилась выступить со своими возражениями. В своих частных письмах упоминая о человеке, перед которым они еще так недавно трепетали, они начинают уже называть его (и, надо сказать, очень метко) разными курьезными прозвищами, заимствованными от названий покоренных им варварских князьков или городов вроде, например, Сампсикерама или Иеросолимария. Что думал величием превознесенный человек о казни катилинарцев и о других политических принципиальных вопросах, так никто и не дознался; он выдавал себя только за частного человека, что и его самого поставило в ложное и неверное положение, и для общественных дел было большим несчастьем, т. к. это послужило только поддержанию и приумножению общей шаткости и недовольства. Он не мог и не должен был считать себя только частным человеком: народ ожидал, что он займет известное положение, и старался истолковать его уклонение от высокого положения разными тайными причинами и поводами, не угадывая главной из них — полного недостатка творческой способности и инициативы. Цезарь, который всегда отлично знал, чего он хочет, и всегда умел ограничивать свои желания, со свойственной ему гениальностью воспользовался ошибкой Помпея, не умевшего применить свое могущество на деле, и ошибкой партии оптиматов, вообразившей, что это могущество не существует вовсе (только потому, что оно не проявляется). Цезарь тогда только что вернулся из Испании, куда он отправился в 62 г. до н. э. как претор; там он отчасти, по обычаю всех римских правителей, успел привести в порядок свои весьма расстроенные финансы, отчасти же разумным и энергичным правлением успел доказать свои блестящие административные способности. Он сблизился с Помпеем и теперь, как некогда в 70 г. до н. э., ему удалось с тем обаянием, которому немногие могли противостоять, примирить Помпея с Лицинием Крассом. Тут пустил он в ход свою способность к политической инициативе, которой не имели ни Помпей, ни Красс, и создал политическую комбинацию, впоследствии столь известную под названием первого триумвирата — комбинацию, которая просто состояла в том, что эти три человека — Гней Помпей, Марк Лициний Красс и Гай Юлий Цезарь — решили соединить свое влияние и тем самым в действительности явились правителями государства (60 г. до н. э.). Да, триумвират был не более чем регентством в той именно форме, в которой оно проявляется всюду, где государство нуждается в монархе, но настоящего монарха еще себе не нашло.

add

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.